Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 77 – Алиса Миро

За её спиной семенила Дуняша, прижимая к груди берестяной туесок с «ссобойкой» и свитком для записей. Пусть писать она не умела, но вид имела деловой. Путь лежал на Слободу — ремесленный район за рекой.

Раньше, когда Марина шла по этим улицам в старом зипуне, она была невидимкой. Серая тень, одна из сотен вдов. Сегодня все было иначе.

— Здравия, матушка Марина Игнатьевна! — поклонился ей купец, торгующий рыбой.

— Бог в помощь, хозяйка! — гаркнул водовоз, уступая дорогу.

Марина ловила на себе взгляды. В них не было прежней жалости. В них была смесь любопытства и уважительного страха.

Шепотки летели вслед, как сухие листья:

— … та самая, что Потапа извела…

— … слыхали? Дьяка Гаврилу приручила, он теперь у неё с руки ест…

— … говорят, Медведя заломала одним пальцем…

— … сильная баба. У нее воевода в друзьях ходит.

Марина шла, держа спину прямой, как мачта. Она чувствовала эту перемену кожи. Теперь она была не объектом городской среды, а ее субъектом. Игроком.

Плотницкая слобода встретила их визгом точильного камня и запахом свежей стружки.

Зимой строительство замирало, но мастера не сидели без дела: точили топоры, резали ложки, плели корзины. Мужики сидели у своих изб, курили трубки, лениво переругивались. Марина направилась к самой добротной избе-пятистенку. Резные наличники, крыльцо высокое, крыша крыта лемехом, а не соломой. Здесь жил Микула — староста плотницкой артели.

Сам хозяин, кряжистый мужик с бородой лопатой, сидел на ступенях, правя лезвие топораоселком.

Увидев женщин, он не встал. Только прищурился.

— Чего тебе, вдова? — спросил он лениво. — Полку прибить? Или дверь перекосило? Мои орлы по мелочам не размениваются, иди к подмастерьям.

Марина остановилась в трех шагах.

— Не полку, Микула. Перестройку.

— Чаво? — плотник перестал шоркать камнем.

— Мне нужно расширить окна в избе. Срубить простенок. Поставить новые перегородки. И сделать мебель. Много мебели.

Она сделала паузу.

— Сроку — три дня.

Микула поперхнулся дымом. Потом расхохотался — гулко, обидно.

— Три дня? Зимой? Окна рубить? — он обернулся к своим мужикам, которые уже подтянулись послушать. — Слыхали? Барыня белены объелась! Зимой сруб не трогают, он свилеват. Жди весны, вдова. Ищи дураков.

Марина не улыбнулась. Она медленно, демонстративно достала из рукава тяжелый, туго набитый кошель. Подбросила его на ладони.

Звяк.

Звук серебра сработал лучше любого крика. Смех на крыльце оборвался.

— Оплата сдельная, — произнесла Марина сухо. — Серебром. Плюс премия за скорость.

Она спрятала кошель обратно.

— Но если ты, Микула, боишься работы или стар стал… что ж. Пойду к костромским. Вон там, за рекой, их артель встала. Говорят, они парни хваткие, шустрые. И голодные.

Лицо Микулы изменилось. Упоминание конкурентов — да еще и «костромских», вечных соперников, — ударило по больному.

— Костромские? — он поднялся, отложив топор. — Да у них руки из… кхм. Кривые у них руки. Они тебе так нарубят — изба по бревну раскатится.

— Зато они не смеются над заказчиком, — парировала Марина. — Так мы договариваемся, или я иду дальше?

Микула почесал бороду. Взгляд его приклеился к рукаву Марины, где исчез кошель.

— А что делать-то надо? — буркнул он уже по-деловому. — Показывай.

Марина подошла к сугробу у крыльца. Сорвала сухой прутик.

— Смотри сюда.