Книга Ни днем, ни ночью, страница 29 – Лариса Шубникова

— Не стану с тобой говорить, — злилась, прижимала к груди тятькин нож, оружие свое немудреное.

— А ежели разочтусь?

Раска подумала малое время, а потом и высказала:

— Тогда бусы в пять рядов и полотна белого на новую рубаху.

От автора:

Хей— привет. Да, это слово придумали в Швеции во времена викингов.

Лабрис— двусторонний топор.

Пошла на костер— доподлинно не известно, сжигали ли себя вместе с умершими мужьями-викингами их жены. Чаще всего на погребальный костер укладывали девушку-рабыню, привязав ей веревкой руки и ноги. Но ее не сжигали заживо, предварительно убивали ритуальным ножом. Чаще жена, узнав о смерти мужа, убивала себя сама, при условии, что у него не было брата. Обычно брат брал на себя ответственность за вдову.

Торп— поселение викингов, деревня.

На носу… выставили щиты— при ладейном бое военная часть команды собиралась на носу. Так осуществлялась высадка на вражеский корабль.

— Ньял, двинься! — Хельги увяз в сече, едва успевал махать топориком.

— Жмут! — отозвался северянин и подрезал могутного мужика. — Сзади!

Тихий не без труда увернулся от меча, рубанул ворога по коленке и перешагнул, разумея, что в людском месиве тот больше не поднимется, истечет кровью и сдохнет.

Яруну досталось тяжкое: прижали к низкому борту, пинали с двух сторон. Вот к нему и бросился Тихий.

От запаха крови в голове шумело, руки налились силой, а сердце — злобой! Крики оружных, вой подраненных — все слилось. Хельги, едва вскочив на вражью ладью, уж знал — из сечи выйдет первым. И не с того, что ворог хлипок, а с того, что злобен. Награбленное берегли, секлись бездумно, гневались. Хороший вой — умный вой, а какой ум, когда яростью глаза заволокло?

Пока Хельги бежал выручать ближника, поперек пути встал бородатый ражий мужик. Тихий и встрял с ним; тот мечом махался умело, силы берег, разума не терял. С того и сам Хельги почуял, что непростой перед ним. Чуйке своей верил крепко, а потому не старался убить, а вот подранить — да.

Упирались долго, пока Тихий не извернулся, да не треснул топориком промеж глаз. Долгобородый всхрапнул и повалился, а Хельги только и осталось, что пнуть его поближе к борту, чтоб не затоптали до времени.

Ярун и сам отмахался: рыжий Осьма подсуропил, ткнул мечом ворога, да угодил по мягкому месту. Рана не так, чтоб опасная, но чудная и обидная.

Потом Тихий мало чего видел: махался яростно, выл жутко, упивался местью, как горький пьяница стоялым медом. Опомнился тогда, когда снес голову молодому парню, а тулово теплое еще, трепетливое, перевалил за борт. Глядел, как по воде пошли красные пузыри, как забурлил Волхов, принимая кровавую требу.

Тяжко дыша, огляделся по сторонам, приметив Звягу, который согнулся у борта, а потом с размаху уселся на окровавленные доски и захрипел, страшно выпучив глаза.

— Дядька, очнись, — Тихий знал, что Звягу завсегда корежит после сечи. — Уймись, дожали мы их.

— Да пошел ты, — выдохнул дядька. — Отлезь. Без тебя продышусь.

Хельги обернулся, увидал ближника:

— Ярун, сколь убитыми? Подраненные есть ли? Сочти, мне обскажи. Все, что они пограбили, снесите на драккар. Мертвяков оставьте на ладье и сами уходите.

— Пожжешь? — ближник глядел с разумением.

— Пожгу, Ярун.

— Туда им и дорога, — кивнул вой и пошел исполнять наказ.

Хельги глядел вослед, зная, что Ярун не только ближник, но и сирота, какого лишил родни Буеслав Петел.