Книга Ни днем, ни ночью, страница 119 – Лариса Шубникова

— Едва не задохнулась, — шептала уница, пока Малуша тянула платок. — Олежка, ужель все?

— Эва как, — обрадовался чему-то дурилка. — С чегой-то все? Только началось. Терпи, жена. Нам век с тобой вековать.

Народ кричал, радовался, наново слышалось: «Сва!».

— Я не об том, — зарумянилась. — Дышать боялась, думала спугну удачу. Теперь и боги знают, что мой ты.

— То правда, — кивнул. — Свезло тебе крепко. Такого мужа сыскала.

— Гляньте на него, — удивлялась, изгибала красивые брови. — А я что ж? Мухрая какая? Родовитая, из Мелиссинов. Уж не прогадала ли, когда за тебя пошла? Олег, теперь меня Раской Тихой звать станут? Ой, умора. Какая ж я тихая?

— Ништо, любая, привыкнешь. Так-то и я не млявый, а прозвище ношу и не стыжусь, — Хельги смех давил. — Чего потешаешься? Невесте на свади рыдать надобно, долю свою оплакивать.

— Отрыдалась, — Раска оправила богатое очелье, пригладила ворот нарядной рубахи. — Для меня замужество избавление. Олег, видно, я разум совсем обронила, горечи не чую.

— Того и хотел для тебя. Чтоб горя не знала и не помнила, — Хельги оглядел наряд ее дивный. — Красивая. Когда успела сотворить вышивки? Очелье загодя нашла?

— Нет, — она запнулась, но не смолчала: — Подарок Ньяла…

Тихий слов не отыскал. Глядел на жену, слушал наново троекратное: «Сва!».

— Злишься на меня? — Раска прижалась плечом к его плечу.

— Нет, любая. Ни на тебя, ни на него не злюсь. Жаль, не пришел на обряд, — Хельги вздохнул. — Вот ответь, с чего всякий раз об нем поминаем?

— Ты сам говорил, пусть икает. Глядишь, не соскучится, — Раска хохотнула. — Веди уж, народ ждет. Ой, Олежка, мы ж с Сияной хлебов напекли свадебных. Вечор Владка Сечкиных помогала, так глянуть надо, не позабыла ли принесть.

— Ну, а как же без нее, — теперь и Хельги смеялся. — Чую, быть нам нам вчетвером. Ты, да я, да Влада с Ньялом.

Сказал и подивился тому, какпосмотрела на него ясноглазая: будто знала то, что ему неведомо. С того взора Хельги едва не полыхнул: впервой видел Раску такой счастливой, без пятнышка темени и горечи. Казалось, что скинула с себя дурное, изжила и тоску сиротскую, и дни тяжкие, каких выпало на ее долю немало. Как хмельной взял жену за руку провел меж людьми, похвастался и красой ее, и статью. Волхв и тот крякнул одобрительно, кивнул и указал на бережок, где костры запалили, расставили и угощения, и бочек с медовухой.

Праздновали чудно, не по уряду: отцов и матерей не было. Некому слова кинуть, наставить и осоветовать. С того Звяга взялся говорить, да сбился и ухохотался: с утра березовицы хлебнул. Его не осудили*, посмеялись и расселись привольно в тени дерев, да у Волхова, какой нынче тихим виделся, подмигивал блескучей волной, словно благо дарил за добрый праздник.

До сумерок веселились: девки свадебный танок* затеяли, парни — выбирали красавиц для себя, посвистывали, прибаутничали. Мужи и бабы песни тянули, да в голос, ладно. Детишки метались меж пожившими, тянули ручонки, просили кто пряника, кто каравая свадебного.

Хельги стоял рядом с Раской, ее руки не отпускал, радовался, как подлеток, чуя ее крепкие пальцы на своей ладони: вцепилась, не оторвать. А через малое время услыхал знакомый голос:

— Я не мог уйти просто так, — Ньял встал рядом. — Хотел поздравить вас. Раска, ты очень красивая сегодня. Я рад.