Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 95 – Наталья Шнейдер

— Не время, — прошептал он.

По-прежнему не отпуская меня.

— Не место, — согласилась я, не торопясь отстраняться.

И Варенька, и Марья Алексеевна знали, куда мы ушли. В любой момент в кабинет мог подняться Нелидов за каким-нибудь делом.

Кирилл отступил на шаг. Стало холодно. Я открыла глаза.

— Я приду сегодня, — прошептал он.

— Да, — выдохнула я.

Он шагнул к двери.

Я смотрела ему в спину.

— Кирилл!

Он замер у двери. Не оборачиваясь.

Под диафрагмой скрутился ледяной узел. Но…

— Если уж сегодня день открытий… я должна рассказать тебе еще кое-что.

Он обернулся. Я тут же пожалела о своих словах. Синие тени под глазами, усталые складки у губ. Он не стал ночевать на станции, примчался сюда — ко мне — уже в темноте. Ждал, когда я вернусь, — и снова помчался по делам, к тем двум трупам. Его бы спать отправить, а не признаниями изводить.

Но идти на попятную поздно.

— Что-то случилось? — напрягся он.

— Да. Нет. Сядь, пожалуйста. — Я указала на кресло.

Стиснула руки, унимая дрожь.

— На исповеди, — голос дрогнул, — отец Василий спросил меня о грехах. И я сказала ему… сказала, что боюсь открыться… человеку, который мне дорог. Боюсь, что он сочтет меня безумной. Что ты сочтешь меня безумной.

— Глаша…

— Дай мне договорить. Пожалуйста. Если я остановлюсь — не смогу продолжить.

Он замолчал.

— Отец Василий ответил: возможно, тот человек крепче, чем кажется.

Я подошла к окну. Уставилась на листья яблони, словно хотела запомнить их так, чтобы нарисовать по памяти. Так было легче. Не видеть лица.

— Когда мы познакомились, я сказала тебе, что ничего не помню. Что первое мое воспоминание — топор во лбу тетушки.

— Так бывает от сильных потрясений.

— Так бывает. — Я обернулась. Заставила себя посмотреть ему в глаза. — Кирилл, я не потеряла память. Я… У меня ее никогда небыло. Глафира Верховская, та девочка, которую обманул Заборовский, которая потеряла семью и три года жила тенью в этом доме… Она умерла. Я — не она.

Тишина. Он явно пытался осмыслить мои слова. Поверить… или не поверить.

— Умерла? — почти по слогам повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Хочешь сказать, ты… самозванка?

— Я не знаю, как это назвать. Глаша Верховская заснула и… судя по всему, угорела — ночь тогда была холодная. На ее месте проснулась я.

Он молчал.

— Я не знаю, как это назвать, — повторила я. Отошла к столу, словно эта преграда между мной и Кириллом могла меня защитить. — Точнее, в моем мире это называется «попаданство», но… это выдумка.

Я ожидала, что он переспросит про «мой мир», но он по-прежнему смотрел на меня и молчал. Казалось, даже не дышал.

— Не знаю, как это объяснить. Сама не понимаю, как такое возможно. Я… Был пожар. Я потеряла сознание. Открыла глаза здесь и узнала, что теперь меня зовут Глафира Андреевна Верховская. Что я не учительница биологии, с худо-бедно устроенной жизнью, а помещица с кучей долгов. Не взрослая женщина, уважаемый педагог, а юная барышня с испорченной репутацией.

Я замолчала. Сердце колотилось так громко, что он наверняка слышал.

Кирилл медленно поднялся. Отошел к окну — туда, где только что стояла я. Уперся ладонями в подоконник, глядя во двор.

Спина. Напряженные плечи. Молчание.

Я ждала. Что угодно — крик, смех, обвинение в безумии. Что угодно лучше этой тишины.

Он повернулся. Лицо — каменное, нечитаемое. Глаза — темные, незнакомые.