Книга Прятки с Драконом, страница 128 – Рина Рофи

— В сознание пришла, — Людмила выдохнула, скрестив руки на груди. — Но она слаба. Очень. Физически и... — она многозначительно ткнула пальцем в свой висок, —...здесь. Ей нужен покой.А не твои драконьи порывы.

Она смотрела на меня, и в её взгляде читался немой вопрос: «Ты, наконец, понял, идиот?»

И я понял. С горечью и стыдом. Моё «решение» — наскоком, силой, пока она слаба — было бы не исцелением, а новым насилием. Ещё одним подтверждением её страхов, что я вижу в ней лишь собственность, которую нужно пометить. Я медленно разжал кулаки. Чешуя с тихим шелестом скрылась под кожей.

— Хорошо, — произнёс я, и голос мой прозвучал приглушённо. — Я подожду.

Но на этот раз «ждать» означало не бездействовать. Это означало быть рядом. Не как тень, а как... опора. Тихая, ненавязчивая, но незыблемая. Чтобы, когда она окончательно придёт в себя, она знала — я здесь. Не чтобы требовать. А чтобы защищать. Даже если защищать её пришлось бы от неё самой. Или от меня.

Людмила кивнула, её гнев, казалось, испарился так же быстро, как и возник. Она развернулась и вышла из кабинета, оставив за собой тяжёлую, но уже не враждебную тишину.

Только она могла себе позволить так разговаривать со мной. Не из-за дерзости или глупости. А потому что за её грубостью стояли века безоговорочной преданности.

Она была другом моей семье. Настоящим. Не тем, кто искал выгоды от близости к роду Всеславских. Пусть век оборотней не так долог, как у драконов, и ей уже перевалило за четыреста лет, в своё время она принимала роды у моей матери. Она была той, кто первым поднял меня, новорождённого дракончика, и её твёрдые, уверенные руки не дрогнули тогда, как не дрогнули сейчас, когда она отчитывала меня за глупость. Она видела нашу семью во всей её мощи и во всех её слабостях и её слова, пусть и облечённые в форму ругательств, всегда были направлены на сохранение этой семьи. Сейчас её семьёй была Диана. Та, что по её мнению, должна была стать её частью.

Я снова сел в кресло, но уже не с тяжестью поражения, а с холодной, выверенной решимостью. Людмила была права. Нужно было ждать. Но ожидание теперь обретало новый смысл. Это была не пауза. Это была подготовка, чтобы когда Диана окрепнет, я был готов предложить ей не ярость и не требование, а то, в чём она действительно нуждалась. И если для этого требовалось проглотить свою гордость и слушать ворчание оборотня — что ж, я был к этому готов. Ради неё.

Метка... Да, сила связи оставалась бы прежней, нерушимой. Ноэта вечная, грызущая боль при разлуке — она бы исчезла. Она смогла бы отдалиться, и я бы не чувствовал каждый её шаг как нож в грудь. Не лежал бы ночами, сжимаясь от её одиночества, как от собственного. И... чёрт возьми, да. Я этого боялся. Не давал ей метку не из благородства. А потому что в глубине души хотел привязать её к себе под страхом этой самой боли. Чтобы у неё не было выбора. Чтобы малейшая попытка отдалиться причиняла ей такую агонию, что она бы вернулась.

Я хотел её рядом. Любой ценой. Даже ценой её мучений. Даже ценой того, чтобы она была со мной не по желанию, а по принуждению, скованная незримыми цепями нашей нерукотворной связи.

«Идиот!» — Людмила была права. Я был глупцом, слепым эгоистом, который чуть не уничтожил самое ценное из-за своего страха и жажды контроля.