Книга Оборванная связь, страница 72 – Рина Рофи

А потом… Потом всё рухнуло. Сначала — тихо. Она побледнела, стала жаловаться на недомогание. Потом — боль. Кровь. Пустота в её глазах, которую не могли заполнить даже мои руки. Наш ребёнок… наша надежда… превратился в призрак, в ещё одну рану, которую не залатать.

И через совсем короткое время — финальный удар. Отец. Граница. Тело.

180 лет я носил в себе эту хронологию боли. Каждую сцену. Каждое ощущение. Каждый запах. Они были выжжены в памяти с такой чёткостью, что временами я физически чувствовал прикосновение её руки или вкус её слёз. Это была моя темница. Моя вечная пытка.

Но теперь… теперь Волот сказал, что она смыла краску. Что её цвет возвращается. Что она отпустила того человека. Она борется. Возвращается к себе. Через ту же самую боль, которую я носил в себе все эти годы.

И впервые за 180 лет ледяная глыба в моей груди дала не трещину от новой ярости, а…дрогнула от чего-то иного. От горькой, невероятной гордостиза неё. И от страха. Страха, что, когда она станет собой, она взглянет на того, кем стал я — на сломленного, холодного, вечно несущего в себе эту боль демона — и не узнает. Или не захочет.

Я поднялся с кресла и подошёл к окну. Багровое небо Ада не могло дать ответов. Но где-то там, за бесчисленными слоями реальности, шла моя жена. И она была сильнее всей лжи моего отца, сильнее самой смерти, которую он ей подарил. Она смывала краску. Буквально и метафорически.

И мне, чтобы когда-нибудь снова иметь право стоять перед ней, нужно было сделать то же самое. Не смыть боль — это невозможно. Но переплавить её. Из тюремных цепей — в оружие. Из груза, что гнул к земле, — в топливо для мести и правды. Ради неё. Ради памяти о том нерождённом ребёнке. Ради нас, какими мы были когда-то, на заре нашего невозможного, прекрасного и обречённого союза.

Я повернулся от окна, и взгляд мой упал на свитки. Боль была жива. Но теперь у неё появилась цель. И это меняло всё.

— Ягиня… я больше не могу…

Слова сорвались с губ слабым, почти детским стоном. Я сидела на полу у печи, прислонившись лбом к прохладной каменной кладке. Всё тело ныло после утреннего «сеанса», который длился уже не пятнадцать, а целых тридцать секунд. Внутри было ощущение, будто меня изнутри выскребли жёсткой щёткой, оставив обожжённые, свежие раны. Сила сочилась по ним тонкими, покалывающими струйками — непривычно, болезненно, пугающе.

Ягиня, колдовавшая у стола над какой-то очередной зловонной мазью, даже не обернулась.

— Можешь, Машка. Хватит жаловаться. Силы у тебя уже есть, сама чувствуешь.

— Мало! — выдохнула я, и в голосе прозвучало отчаяние. — Это… это капля! А там внутри… там целый океан боли, который ты пытаешься вскрыть! Я не вынесу, если всё это хлынет разом!

— Оно и не хлынет разом, — флегматично ответила она, перекладывая мазь в глиняный горшочек. — Мы по кирпичику. Аккуратно. Но без остановок. Остановишься — опять зарастёт. И всё сначала.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу от бессилия и усталости. Казалось, этот процесс никогда не закончится. Что я навсегда останусь в этой избушке, вечно ноющим, вечно плачущим существом, которое Ягиня методично разбирает и собирает заново.

— Может… может, хоть передышку дашь? — прошептала я, уже почти не надеясь.

— Какая к чёрту передышка! — рявкнула она наконец, обернувшись. В её глазах не было злости, только непреклонная, стальная решимость. — Ты думаешь, я от скуки с тобой вожусь? Нет, милочка. Время-то идёт. И лес не вечно будет тебя прятать, и порталы не вечно закрыты. Надо успеть. Пока ты слабая — ты лакомая цель. А сильная — сама решаешь, кому и когда показываться.