Книга Тень и пламя, страница 191 – Рина Рофи

От его вопроса меня будто окатили ледяной водой. Все эти теплые, размягчающие чувства мгновенно испарились, уступив место привычной защитной стене. Я резко отвела взгляд, чувствуя, как по щекам снова, по уже ставшему привычному сценарию, разливается румянец.

— Не нежность! — выпалила я, стараясь вложить в голос как можно больше привычной колкости, но он предательски дрогнул. — Это... это оторопь! От твоей внезапной сентиментальности! Одумался, Багровый? Заболел, что ли?

Он рассмеялся — не громко, а тихо, глубоко, и этот смех был куда опаснее любой его ухмылки. Он шагнул ближе, и его палец снова прикоснулся к моей щеке, словно проверяя температуру моего смущения.

— Нет, не одумался. И не заболел. — Его взгляд стал пристальным, почти невыносимым. — Это ты, Лиля Теневая, смотришь на меня так, как будто я тебе не просто враг или навязчивый поклонник. А как на что-то... большее. И это, — он снова усмехнулся, — чертовскисмущает. Гораздо больше, чем все мои попытки тебя трахнуть.

Я хотела возразить. Хотела толкнуть его, укусить, сделать что угодно, лишь бы стереть это самодовольное выражение с его лица. Но вместо этого я просто стояла, пойманная, с кольцом Багровых на пальце и с этой новой, пугающей правдой внутри. Правдой, которую он увидел первым.

Рэй притянул меня к себе, сгреб в свою большую, надежную охапку так, что я утонула в его тепле и запахе.

— Твоя нежность — подарок, — прошептал он мне в макушку, и его губы коснулись моих волос. — Надеюсь, это только для меня. — Он замолчал, и я почувствовала, как напряглись его мышцы. — Не думал, что твой нежный взгляд... смутит меня... Я не думал, что когда-то его увижу.

Я оторопела. От этих слов, таких искренних, простых и таких невероятно глубоких. Я подняла на него взгляд, и меня снова, с еще большей силой, окатила волна нежности. К нему. К этому дикому, необузданному дикарю, который вдруг оказался таким... уязвимым.

— Колючка, — его голос сорвался, став тише и хриплее. — Ты... ты сейчас такая... Боже... Ты меня буквально поглощаешь своей нежностью... Лиля...

Во мне что-то екнуло, сладко и болезненно. Да, я была его. Но в этот миг, глядя на его растерянное лицо, я с абсолютной ясностью поняла — и он был моим. Весь. Со всеми его шипами, его яростью и вот этой, спрятанной ото всех, способностью смущаться.

— Лиля, ты выбиваешь меня из колеи... — признался он, и я увидела это — легкий, едва заметный румянец, пробивающийся сквозь загар на его скулах. Серьезно? Он умел смущаться?

Не думая, повинуясь порыву, я потянулась к нему и поцеловала. Сама. Мягко, нежно, как только могла, вкладывая в этот поцелуй всю ту странную, новую нежность, что переполняла меня. Он замер, а затем выдохнул — долго, сдавленно, словно выпуская из груди воздух, который не давал ему дышать.

— Боги... — прошептал он, прижимая лоб к моему. — Если б я знал раньше, что ты такая... я б дарил тебе кольца каждый день.

И мы стояли так, спутанные в одном клубке из нежности, смущения и осознания, что наша война, наконец, породила нечто гораздо более хрупкое, страшное и прекрасное.

— Лиль, — его голос прозвучал тихо, но твердо, нарушая наше хрупкое перемирие. Он не отпускал меня, но его объятие стало другим — не столько собственническим,сколько собранным. — Не хочется вырываться, но нам пора.