Книга Кто не спрятался…, страница 86 – Джек Кетчам

Река здесь была широкой и глубокой. Старику оставалось только выбрать камень, или пень, или, как сегодня, ствол упавшего дерева — любое укрытие, где мог прятаться черный окунь, — закинуть наживку и дать ей опуститься на дно. Затем старик дергал леску так, чтобы на дне, в мутной коричневой воде, червяк дергался, извивался и снова ложился на дно. Сегодня хватало трех или четырех рывков — потом старик чувствовал подергивание, означавшее, что рыба заинтересовалась приманкой. Старик нацеливал удилище на рыбу, чтобы леска провисла и рыба начала поедать пластмассового червя, которого старик смочил слюной. Затем медленно выбирал леску, а решив, что она достаточно натянулась, резко вскидывал удилище над головой, высвобождая крючок из червя и вгоняя в рыбий рот.

Окунь желал оказать яростное сопротивление, но старик ему не позволял. По крайней мере, насколько это было возможно, пока он вытаскивал рыбу на берег.

Речь шла о рыбине на тарелке и двух рыбинах в морозильнике, ни о чем больше. Любовь к кровавым забавам угасла в нем где-то между свадьбой его дочери Элис и смертью Мэри. И не вернулась.

Однако он любил хорошее, плотное белое мясо рыбы — и псу оно тоже нравилось. Хотя пес был готов сожрать что угодно, так говорила Мэри. И за годы, прошедшие после ее смерти, старик убедился, что в этом, как и во многих других вещах, о которых его жена высказывала свое мнение, она оказалась права.

Он увидел, как пес вновь поднял голову, нюхая воздух покрытым шрамами черным носом.

Старик тоже это почувствовал, причем раньше пса. Пес был уже не тот, что прежде. Глядя на него, старик по-прежнему видел внутри щенка, точно так же как видел внутри себя мальчишку. Но теперь пес двигался намного медленнее — возможно, это начинался артрит, — и его глаза стали мутнеть.

Хотя ему еще хватало задора гоняться за черной дворняжкой Эммы Сиддонс всякий раз, когда у собаки была течка. Старик застукал его за этим занятием на той неделе, в поле за домом, и с улыбкой смотрел, как пес несется сквозь золотарник, тревожа пчел, словно по-прежнему молод и полон сил.

И все-таки старик первым почувствовал запах.

Ружейного масла.

Слабый, доносящийся с наветренной стороны, с тропы.

Запах любителя, подумал старик. Любой хороший охотник скрыл бы его намного лучше. От этого запаха дичь разбежится на мили вокруг. Даже если эти люди не топали бы по тропе, словно стадо козлов.

Старик быстро вскинул удочку так, что она немного отклонилась от вертикали, затем с силой опустил ее почти горизонтально и дал леске со свистом развернуться и улететь над водой к тому притопленному дереву, у которого он поймал первого, более крупного окуня. Только на этот раз он дал крючку перелететь за поваленный ствол, где, как он знал, было глубже. Старик подождал, пока крючок опустится на дно, и дернул леску.

Пес вновь поднял голову. Старик увидел их краем глаза, повернулся, чтобы посмотреть, как они спускаются с холма, потом вновь сосредоточился на леске и дернул за нее.

Мальчишки. Лет семнадцать, может, восемнадцать.

Один дробовик на троих, у самого высокого, перекинут через плечо, будто палка или бита, а не огнестрельное оружие.

— Клюет?

Старик обернулся, чтобы посмотреть, кто с ним заговорил. Это был парень с дробовиком, высокий и симпатичный (и, вероятно, об этом знающий), с коротко стриженными волосами (так старика стригли в армии), в джинсах и футболке. «УКРАДЕНО ИЗ БОРДЕЛЯ МЕЙБЛ», — сообщала надпись на футболке. Рядом была изображена пышногрудая дамочка в ковбойской шляпе, стоявшая перед каким-то салуном.