Книга Каждому свое, страница 26 – Леонардо Шаша

– Вы видели моего свекра?

– Этого ужасного старика, – добавил Розелло.

– Да, я навестил его… У него есть свои странности, но рассуждает он вполне здраво и, я бы сказал, беспощадно…

– Он безбожник! – воскликнула синьора. – А разве человек без всякой веры может быть иным?

– Я хотел сказать, что он беспощаден в своих суждениях, что же до веры, то, думаю, она у него есть.

– Нету, нету, – возразил Розелло. – Он атеист, и притом из закоренелых, которых не переубедишь даже на смертном одре.

– Все-таки я сомневаюсь, что он атеист, – сказал Лаурана.

– Он ярый антиклерикал, – добавила синьора Рошо. – Однажды мы втроем – я, муж и дядюшка – отправились его навестить. Вы бы только послушали, что говорил мой свекор. Поверите ли, у меня начался озноб, – и она в ужасе заломила красивые обнаженные руки, словно ее и теперь била дрожь.

– Что же он сказал?

– Такое, такое, что я не могу повторить, в жизни не слышала ничего подобного… А бедный дядюшка только сжимал в руке свое маленькое серебряное распятие и терпеливо говорил ему о милосердии божьем, о любви.

– Профессор Рошо, кстати, сказал мне, что каноник – милейший человек.

– И не ошибся! – воскликнула синьора.

– Дядюшка просто святой, – добавил Розелло.

– Нет, этого нельзя и не следует говорить. Святых, – пояснила синьора, – создаем не мы… Но дядюшка-каноник наделен такой сердечной щедростью и великодушием, что его можно смело назвать почти святым.

– Ваш муж, – сказал Лаурана, – внешне очень походил на отца. Да и мыслил он примерно так же.

– Как этот безбожный старец?! Помилуйте… Муж с большим уважением относился к дядюшке и вообще к церкви. Каждое воскресенье он провожал меня на мессу. Соблюдал пост. Ни разу он не усомнился в догматах религии, не позволил себе никаких насмешек. Неужели вы думаете, что я, хоть и любила его, согласилась бы связать с ним жизнь, если бы только заподозрила, что он мыслит, как его отец?

– По правде говоря, – заметил Розелло, – его трудно было понять. Даже ты, его жена, очевидно, не могла бы сказать с уверенностью, что он думал о политике, о религии.

– Он уважал семью, церковь, – уклонилась от прямого ответа синьора.

– Так-то так… Но теперь ты сама убедилась, что он был человеком замкнутым и своими сокровенными мыслями и планами не делился даже с тобой.

– Увы, это правда, – вздохнула синьора. – А своему отцу, хотя бы своему отцу, он ничего не сказал? – обратилась она к Лауране.

– Ровным счетом ничего.

– А депутату он сказал, что речь идет о личном и очень деликатном деле?

– Да.

– И пообещал принести документы?

– Целое досье.

– Знаешь, – сказал Розелло кузине, – нельзя ли нам порыться в его письменном столе, посмотреть его бумаги?

– Я бы хотела, чтобы все осталось в неприкосновенности, как было при жизни мужа. У меня самой не хватило бы духу рыться в его столе.

– Но это помогло бы устранить лишний повод для нелепых подозрений и беспокойства. И потом, пойми. Если кто-то нанес Рошо оскорбление, я из уважения к его памяти, из чувства любви к нему готов сам продолжить розыски и докопаться до истины.

– Ты прав, – сказала синьора и поднялась со стула.

Высокая, стройная, с красивой грудью и обнаженными плечами, она распространяла вокруг благоухание, в котором более опытный и менее пристрастный ценитель женских прелестей смог бы отличить тонкий аромат «Балансьяги» от запаха пота. У Лаураны синьора Луиза на миг вызвала неподдельное восхищение, словно перед ним была ожившая Ника Самофракийская, которая поднимается по лестнице Луврского дворца. Вдова Рошо провела их в кабинет покойного мужа, довольно мрачную комнату либо казавшуюся такой, так как свет падал лишь на письменный стол, оставляя в тени большие угрюмые шкафы, полные книг. На столе лежала раскрытая книга.