Книга Ловушка для Крика, страница 59 – Саша Хеллмейстер

– Тогда решено, – глухо сказал шериф. – С этим выродком давно пора кончать, так пусть хоть послужит делу. Многовато от него шума.

Я подождала, пока они покинут уборную, и решила не выходить сразу. Тихо закрыв крышку унитаза, села поверх неё и зажала рот рукой, стараясь глубже дышать и не паниковать, и не понимая, как выпутаться из этой истории. Казалось, что выхода нет.

* * *

И, как нарочно, Вика тоже нигде не было: он как сквозь землю провалился. Всю прошлую неделю мы виделись в школе лишь мельком, но он постоянно работал, а в коридорах не было никаких шансов уединиться и поговорить. Я пыталась, но он был немногословен. К тому же та история с Беном и Джесси всё испортила! Меня шокировало, что ребят никто не искал – даже родители их не хватились, не то что друзья и учителя. Но должны же были остаться хоть какие-то упоминания о них, записи в школьных журналах, фотографии! Неужели во всём Скарборо не найдётся ни клочка бумаги с их лицами или именами? Тайно проскользнув в учительскую, я не нашла ничего… даже личных дел. Я была настойчива и, узнав адрес, навестила дедушку Джесси – но он ничего не помнил, словно её и не было. Девушку как из реальности стерли.

И так было не только с ним. Бена и Джесси забыли родители, продавцы в магазинах, учителя, друзья, соседи – все, абсолютно все, целый город, кроме меня единственной и… Крика. Казалось, мы с ним просто помешались – тут впору задуматься о собственном душевном здравии. Но худшим было даже не это. Теперь мама заезжала за мной после уроков и забирала, отвозя на машине домой, а после я уходила к себе в комнату и пряталась там до ночи. Но каждый раз, по дороге домой и в школу, она выговаривала мне одно и то же, только разными словами.

В самый первый день моего персонального ада всё звучало ужасно.

– Соседи смеются! Они говорят, моя дочь легла под этого ублюдка. Не хватает, чтобы тебя прозвали индейской шлюхой… – процедила она сквозь зубы, сидя за рулём. Я хорошо помнила выражение её лица. На нём было написано отвращение, будто я села в её чистенький «Вольво» измазанной дерьмом. – Надеюсь, он не идиот и не совал в тебя свою штучку. Иначе я… – она поджала губы. – Я не знаю, что с ним сделаю, но в этом городе он жить не будет. Полиция быстро его отсюда выставит. Я так зла на тебя, Лесли. Господи, так зла!

О, как я ненавидела её в тот момент! Злость душной кислотной волной окатывала меня изнутри. Мама ничего не знала о наших отношениях, но уже запретила видеться с Виком, и не только с ним. Она отсекла меня от внешнего мира и друзей, как когда-то отсекла от тех, кто остался там, в Чикаго, где я была и без того слишком одинока, и всё, что мне оставалось, – ждать, когда это кончится и когда она решит, что я достаточно наказана, чтобы образумиться. И хотя я понимала, почему она делает это – из страха за меня, из-за любви ко мне и потому, что желает оградить безумно высокой стеной ото всех опасностей и последствий неправильных выборов, – но эта защитная стена наконец превратилась в то, чем всегда была: в настоящую тюрьму.

В школе Вик не разговаривал со мной, а после уроков мы не могли видеться. Он получил жёсткий выговор от директора и завуча. Его отчитали и обвинили в приставаниях к учащейся, пригрозив увольнением и жалобой в полицию. И Вик, кажется, хорошо усвоил этот урок и с сожалением опускал взгляд, когда проходил мимо меня, убирал в столовой или выносил во дворе мусор из больших зелёных баков. Он смотрел теперь всегда в пол или в стену сквозь людей и ни с кем не говорил, хотя и прежде никогда не заговаривал с учениками. Но теперь он был не человек – почти функция, и меня охватил страх. Я знала, что Вик не может рисковать своей свободой, иначе кто, кроме него, позаботится об Аделаиде? Понимая всё, я тем не менее не могла этого принять. Я осунулась и ходила тенью самой себя, ждала шанса перекинуться с ним хотя бы словом, но он, казалось, был глубоко погружён в себя – так глубоко, что никого не замечал.