Книга Мистер Буги, или Хэлло, дорогая, страница 97 – Саша Хеллмейстер

– Тыковка, я не против. Давай. Дорога все равно длинная.

– О’кей, – просияла Конни и повозилась в кресле. – Что ж, мистер Оуэн, тогда имейте в виду. Чтоб ответы были честными, будем отсчитывать на каждый по десять секунд. Готовы?

– Десять секунд, что так мало?

– Такие правила: иначе будешь выдумывать всякое и солжешь.

– Хитро, хитро.

– Ну что? Позволите задать первый вопрос?

– Тебе бы телевикторины вести.

– Брось, Хэл, для этого я должна набрать футов сто двадцать и превратиться в усатого дядьку среднего возраста в полосатом жилете, – закатила глаза Конни. – Итак. Имей в виду, вопросы сложные.

– Я весь внимание, – сказал Хэл и посмотрел на Конни. – Что, сомневаешься? Давай, я готов.

– Но отвечай честно!

– Разумеется, тыковка. А как иначе. Большие маленьких не обижают.

Конни вспыхнула. В голове пробежали далеко не те мысли, которые можно было бы честно сказать вслух без смущения, но она почти сразу взяла себя в руки.

– Ладно…

Констанс закусила губу и обвела взглядом темнеющий небосвод. На багровое октябрьское небо наплывали огромные свинцовые тучи. Они казались колоссами, бросавшими переменчивые тени на землю. Солнце быстро спряталось за ними, уползая за горизонт и погружаясь в кипящую кромку океана.

– Назови свое второе имя. Давай.

– О боже, – скривился Хэл. Чуть поднял верхнюю пухлую губу, обнажив коралловую десну и ровные белые зубы. – Ты решила сразу бить по больному.

– А что? – улыбнулась Конни. – Что не так-то?

– Ничего. За исключением того, что я стараюсь им не пользоваться.

– Тебе оно не нравится?

Хэл метнул в нее взгляд, полный страдания. Констанс развеселилась.

– Ты обещал быть честным! Отвечай.

Он промолчал, побарабанил пальцами по оплетке руля. Конни улыбнулась и начала считать:

– Раз. Два. Три…

Хэл нехотя буркнул:

– Ло́вэл.

Конни пожала плечами и плотнее запахнулась в плащ. Ей почему-то стало зябко, или мурашки пробежали по спине совсем не из-за ночной прохлады? Она помолчала. Нерешительно коснулась губ, прежде чем сказать, – ее привычка, когда смущалась:

– У тебя очень красивое имя, ты знал?

– Может быть, – равнодушно сказал Хэл. – Оно подошло бы романтичному французскому подростку, или парню с Манхэттена, или английскому студенту какого-нибудь там Оксфорда, не знаю – это вот вполне. Но я рос в Нью-Джерси, в Мысе Мэй, Конни, и это не лучшее имя для парня вроде меня. Звучит нелепо, и надо мной вечно потешались другие ребята. И я их понимаю: Ловэл, господи. – Он покачал головой. – Оно мне в принципе не подходит и не нравится. Я не выгляжу как человек с таким именем. Потому что оно не мое.

«Это чудесное имя. Так его звали бы, будь он жив. И я бы звала его к завтраку: Ло, быстрее! Или опоздаешь в школу! Но из-за тебя этого никогда не случится, Хэл. И в этом твоя вина». Мама в его воспоминаниях говорила это всегда тихим голосом.

– А мне нравится, – откуда-то издалека заявила Конни. – Мама тебя так называла?

– Никогда, – резко сказал Хэл и повторил, уже тише, словно эхо: – Никогда.

На чем он остановился? Ах да. Мама всегда говорила, что это его вина, и поскольку это его вина и его крест, то нести их всю жизнь – тоже ему. И что бы он ни сделал, как бы ни прожил, гореть ему в геенне огненной. И говорила еще, что тот, другой, был бы куда лучше него, но вспоминать теперь бесполезно: Хэл его убил. Он убил его, а потом присвоил себе его имя. Но от этого им не стал. Так и остался ничтожеством, которое убивает даже самых любимых, самых близких, плоть от плоти.