Книга Любовь в былинном стиле, страница 38 – Евгения Хамуляк, Екатерина Уханова, Татьяна Юхнавец, и др.

Константин тоже услыхал.

– Брат, Константин! Мы ж братья с вами, византийцами. Велесом прошу, помоги мне. Займи моё место! Будь хорошим сыном этим людям. Вырастешь на харчах Ладасвенты, окрепнешь на руках Яропера, успеешь и мир повидать, только уж сам, своими ногами! – молил Евпатий, слыша всё громче и громче оклик имени своего голосом материнским.

– А ты же как? – спрашивал Константин.

– Мне туда надо! Многое я сделать не успел. Есть ещё ради чего пожить в своём селе, – слезу с глаз смахнул несчастный шалопай. – Я тоже, как Яропер, свою Ладасвенту счастливой сделать хочу. Дом построить хочу. Детей на радость семье нарожать, внуков посмотреть. Полезным своему роду быть. Долго жить, чтоб успеть и мир повидать. В Византию твою махну. В гости к тебе приду, когда вырастешь.

Обнялись крепко, и Константин с радостью на лице и с надеждами в сердце на новую жизнь в водоворот любовный вместо Евпатия вошёл, обещая лучшим и хорошим сыном стать на древе родства.

А русака вдруг опять ветер подхватил и понёс туда, откуда принёс.

Глава 5. Материнское сердце творит чудеса

– Вставай, Леловел! Вставай, сынок! – говорила мать, и огонь её сердца стал языками пламени из груди на улицу вырываться. Очи запылали. Руки углями огнедышащими засверкали. Цыгане те и вовсе ниц попадали от такой силищи, мечтая поскорее отседова сбежать, пока живы.

И хотел было Евпатий быстрее нестись туда, откуда голос шёл, да вдруг ему дорогу двое перегородили. И не люди то были, а чатры. По чатеры головы в четырех мирах Яви, Нави, Прави и Слави про добрые и греховные поступки судьбу всезнающие: у каждого по паре глаз всезрячих и у всех четырёх – рога серебряные докраснараскалённые.

– Нарушены тобою, Евпатий Лелолель, по обережечеству Капотанов, по отчеству Боронавов, главные законы мироздания, – говорила одна башка с рогами. Потом вдруг как крутанулась, и другая на её месте заговорила тем же голосом страшным:

– Владыка мира сего их сотворил для всеобщего благоденствия, а не для шалопаев бестолковых.

– Закон любви. Не любил, ибо если б любил, о других больше б думал, чем о себе, окаянном, – третья молвила.

– Закон меры. Не было МЕРы при жизни, вот и сМЕРть наступила ранняя. Нежданная, – сурово отрезала четвёртая, а Евпатий голову повесил: что правда, то правда. Дурак дураком жил, не в меру отчаянно. И о других не думал, что его смерть может вред и боль принести. Родился, а после себя не то, что потомства, ветки сломанной не оставил.

– Будешь себя в необходимом, но достаточном держать? – спрашивала строго шестая, глазами сверкая, от взгляда которого волосы дыбом становились у живых и у мёртвых.

– Буду, – отвечал твёрдо и серьёзно Евпатий.

– Не верим! – грозно крикнули головы хором.

– Я за него слово даю, – сказал человек позади Евпатия. – Умер рано я, не сотворив до конца долг отцовский, вот и вырос Лелолель без пути мужицкого. Ему свои лета дарю, чтоб оправдался.

Обернулся Лелолель и обомлел. Отец родной, давно умерший перед ним стоял. Такой молодой, сильный, славный, добрый, суровый, как его мальчуганом запомнил вовек. На кого хотел похожим стать во младенчестве. Да забыл мечты по шалопайству.

– Батька! – бросился к нему в объятия. А отец родной, будто марево, в тело сыновье вошёл и растворился, осеняя Духом Святым, от чего засветлел молодой человек, будто солнышко его изнутри подсвечивать принялось.