Книга Царевна-лягушка для герпетолога, страница 4 – Оксана Токарева

— Чистая ветряная мельница, — хмыкнул суровый Царь. — Только этого фигуриста с его подвыподвертами зарубили бы в первом бою.

— Это точно, — согласился Царевич. — Удар Никита держать не умеет. Да и вообще, я слышал, он химик. Ну, в смысле на анаболиках сидит, чтобы на качалку время не тратить.

Портрет Никиты от P.Elena_art

Откуда мой тихоня-ботаник Ванечка знал, что Никита сидит на анаболиках и почему не держит удар, я уточнять не стала. Впрочем, я всегда забывала, что на своей кафедре герпетологии и до этого в юннатском кружке брат запросто общался с ядовитыми змеями. Поэтому, когда к нам на участок заползла гадюка, наш Ванечка, тогда еще двенадцатилетний пацан, не обращая внимания на мамины вопли, спокойно взял палку и нежно, но решительновыпроводил непрошеную гостью обратно в лес.

С богатырем из клуба исторической реконструкции я, правда, начала встречаться. Никита-то еще в первый вечер ко мне собирался подкатить, когда я у костра, недвусмысленно глядя в его карие бархатные очи, завела «Чернобровый черноокий». Только отец с Ванькой его отвлекли какими-то научными разговорами.

Иван, хоть и проходил практику в нашем же Мещерском национальном парке, у отца на раскопе числился даже вроде каким-то там консультантом. Брал на анализ образцы органики из культурного слоя, косточки домашних животных идентифицировал. Вот и решил прямо под сестрину песню у Никиты проконсультироваться, как правильно бурить шурфы. А тот и рад хвост распустить, а сам на меня поглядывает. Смотри, Марья-Царевна, мол, я какой специалист, не хуже самого батюшки Царя.

Портрет Маши Царевой от замечательного художника P.Elena_art

Впрочем, Марьей-Царевной звали меня в основном его однокурсники, а Никита называл меня не Машкой, не Пташкой, как Ванька с Левой, а исключительно Марья-краса — русая коса, благо косу я отрастила и вправду добрую пшеничного цвета, и на выступлениях не имела нужды дополнять длину и объем лентами. А еще Никита мог долго и без видимого усилия таскать меня на руках.

Отец только посмеивался:

— Велика доблесть такую носить. Ты, Машка, хоть и уродилась ростом не как пташка, а если на мешок орехов посадить, то ни одной скорлупки не раздавишь, да и узорчатый пояс на выступление вокруг тебя приходится раз пять обернуть, чтобы кисти по полу не волочились.

Я в ответ только смеялась и отправляла за щеку подаренные Никитой шоколадные конфеты, без страха вставая на весы. Попробуй тут заведи лишний вес, когда несколько раз в неделю танцы, а в остальные дни крутежка между Академией и работой. Да и велик я не забывала.

Отец почему-то Никиту не любил, видно, ревновал по-родительски. Да и я дальше конфет да поцелуев отношения заводить не спешила. Подруги и однокурсницы даже подначивали:

— Ты чего тормозишь, Марья-Царевна? Для какого царевича-королевича себя блюдешь? Леля своего духового, считай, отвадила, теперь богатыря-раскрасавца Добрыню Никитича потерять хочешь?

Я им кивала, что и вправду в двадцать два года как-то неправильно внаше время ходить девкой, но Никите на шею вешаться не спешила, хотя от поцелуев сладко замирала. С другой стороны, мой Ванечка и вовсе нецелованным ходил. А уж у него на курсе красивых девчонок еще как хватало, и после летней практики некоторые даже повыскакивали замуж, кто за однокурсников, кто за профессоров. При том, что мой Ваня уродился не хуже других. Конечно не богатырь, как Никита, а высокий да статный. И лицом пригож. Чистый царевич. Хоть в кафтан ряди да картину пиши.