Книга Предание о лисьих следах, страница 122 – Александра Рау

– Позволь мне решать самой.

– С тобой иначе никак, – улыбнулся он. – Свадьба состоится в любом случае. Как мы будем жить после – зависит от нас. И я хочу, чтобы ты знала, что я буду бороться за твою любовь.

– Хант, я не уверена, что…

Их шепот стал настолько тихим, что я невольно пододвинулся ближе к щели и… задел дверь. Скрип заржавевших петель тут же привлек внимание принца, и он мгновенно вытащил кинжал из ножен. Мне даже померещилось, будто он сумел поймать мой взгляд.

– Хант!

Принц повернулся к Ариадне. Та, стараясь как можно скорее отвлечь жениха от очередной глупой выходки с моей стороны, обеими руками схватила его лицо и, на секунду замерев в пути, припала к его губам. Хант мгновенно обмяк. Кинжал под собственной тяжестью спустился обратно в ножны, а руки принца оказались на спине невесты, крепко прижимая ее к груди. Подобно клинку, мое сердце потяжелело и потянуло меня к земле.

Их поцелуй длился вечность; неважно, секунду или минуту, – в любом случае слишком долго. Настолько, что в моем теле похолодела и покрылась коркой льда, казалось, каждая клеточка, еще недавно горевшая от прикосновений принцессы. Я не мог смотреть, но и не мог оторвать взгляда, потому что неизвестность происходящего еще ожесточеннее мучила бы воображение. Когда поцелуй, наконец, закончился, нежность в глазах Ханта была такой настоящей, что я едва поборол желание выскочить и, подобно дикому зверю, вонзить когти в его шею.

– Тебе пора идти, – напомнила Ариадна.

Хант молча повиновался, ошарашенный внезапной благосклонностью невесты. Слегка поклонившись, он улыбнулся и покинул покои. Ариадна же не спешила сдвигаться с места: она застыла, вероятно, обдумывая свой поступок. Медленно подняв руку, она дотронулась до своих губ и слегка погладила оставленный мной шрам.

Я выбрался через окно.

Оно выходило на слабо охраняемую башню Восхода и примыкающую к ней стену; исполнив пару несложных трюков, я спустился на каменную дорожку, предназначенную для наблюдения за городом с высоты, и бесцельно побрел вдоль, изображая задумчивого гостя короны, полюбившего ночные прогулки. А за закрытыми дверьми спальни, несмотря на успокоительный свежий воздух, оказался сражен всепоглощающим приступом паники: грудь сдавило, сердце застучало в ушах, пальцы рук похолодели. Я прислонился к стене, найдя в ней опору, но тело сотрясало такой дрожью, что затылок вскоре заболел от ударов о камень.

Тогда я пообещал себе больше не подвергать нас с лисицей такой опасности, хоть и не знал, сумею ли это обещание сдержать.

Ночью меня терзали беспокойные сны. В некоторых из них я был дома, кружил сестер на руках – о, Богиня, как я по ним скучал – и будто бы никогда не встречал королевской семьи. Не встречал, но жил с чувством, что в моей душе зияет дыра, поглощающая всю радость, что мне доводилось испытывать в жизни. Я улыбался, смеялся, но в груди на месте сердца сверкала льдина. Я был живущим существом, но не чувствовал ничего, кроме боли и пустоты; живущим, но не живым.

Однако в одном из снов я все же точно знал, чего мне не хватает. В нем не было Минервы, но я мечтал о ней так сильно, что не видел иного выхода, кроме как создать ее копию. Подле меня по счастливой случайности оказались каменная глыба и необходимые инструменты, и я незамедлительно приступил к работе долотом и молотком. Работал днями и ночами, неделями, может, месяцами, пока камень не стал идеально повторять черты ее лица и тела. Я не ел и не пил; лишь смотрел на любимый лик. Смотрел так долго, что стало казаться, будто безжизненные глаза смотрят на меня в ответ. Каменная кожа Минервы постепенно светлела и покрывалась румянцем, глаза набирали цвет, а прежде неподвижные волосы едва развевались на ветру. Испытываемое мною чувство счастья было неописуемо, и я обнимал статую, передавая ей всю свою любовь. Обнимал до тех пор, пока она не обняла меня в ответ. Окрыленный, я поднял ее и закружил, однако статуя тут же вновь обернулась камнем и намертво придавила меня к земле.