Книга Разлом, страница 229 – Рия Альв

Женщина— наверное, она была жрицей— опустилась рядом с Линк на колени и коснулась рукой ее лба. Медленно вывела какой-то символ, отсюда было не разобрать какой. Песня вдруг стала быстрее, резче. В такт ей зазвенели колокольчики на повозке.

Голоса пели о дороге и о том, что она бесконечна. О том, что, если оборвалась одна нить, нужно начать прясть новую, опять раскручивая колесо.

Тело Линк засияло, сначала совсем бледно, потом все ярче и ярче, пока целиком не обратилось в пятно света. Жрица отвела руку, ударил колокол. Тело Линк рассыпалось на сотни сверкающих искр.

Голоса пели о том, что нужно уметь отпускать и прощаться.

На земле осталось только покрывало из синего бархата и разложенные на нем цветы.

Я не помню, когда голоса закончили петь, когда мы развернулись и медленно побрели к замку. Это прошло мимо моего сознания, я очнулся, лишь поймав себя на том, что стараюсь не обернуться, хотя мне почему-то хочется. Старое, казалось бы, давно забытое чувство.

Сколько себя помню, я боялся кладбищ и похорон, хотя на последних даже ни разу не был до этого дня. Это был глупый иррациональный страх, что-то вроде боязни темноты, только хуже. В детстве я не мог дать название этому чувству. Но однажды, когда мама впервые взяла меня на кладбище на могилу дедушки, она сказала, что, когда мы пойдем обратно, оборачиваться будет нельзя. Она не объяснила почему, и этот необоснованный, но отчего-то казавшийся непреложным, запрет пугал и интриговал одновременно. А что будет, если обернуться?

Всю дорогу, пока мы шли от кладбища к машине, я мучился этим неразрешимым противоречием страха и любопытства. Я порывался обернуться несколько раз, но тело будто цепенело, и я лишь сильнее вцеплялся в руку матери. В голове глухо билось: «Не оборачивайся, не оборачивайся, нельзя».

Мы остановились у машины. Мама полезла в сумку за ключами, выпустив мою руку. Сзади громко каркнула ворона, и я обернулся. Дорога была пуста и безлюдна, лишь тени деревьев скользили по земле. Сначала я испытал облегчение – здорово, я нарушил запрет, и ничего не случилось. А потом я понял, что ошибся.

Едва я отвернулся, как почувствовал, что кто-то стоит за спиной, смотрит прямо в упор. Пристально, не моргая. Мама, как назло, долго не могла найти ключи. Кто-то все продолжал стоять и смотреть, а я не находил в себе сил обернуться снова.

Когда дверь машины наконец открылась, я заскочил в нее так быстро, как только смог. Мама надо мной лишь посмеялась.

«Она не понимает, – думал я тогда, – конечно, она ведь не оборачивалась».

Мы уезжали все дальше, а тени деревьев скользили за нами, холодные и немые, как взгляд неизбежности, что стояла тогда за моей спиной.

Кажется, с той поры я и начал бояться этого. Того, что мы однажды встретимся с ней взглядами.

Снова вспомнились слова гадалки: «Смерть идет за тобой след в след, и единственное, что ты можешь сделать, – не оборачиваться».

Аин показалось, что до замка они шли невероятно долго, словно с каждым шагом он лишь отдалялся. А она все не могла придумать, как завести разговор, как свернуть на тему, которую нужно было обсудить. Но, когда они наконец добрались до замка и Дей с Фреей пошли в одну сторону, а Райн с ней и Ансом в другую, разговор все же начался.

– Я отказался от любых претензий на руку Фриг, – сообщил Райн совершенно повседневным тоном, пожалуй, таким же он мог сказать, что снова пошел дождь. Пожалуй, Аин нравилось его умение переходить сразу к сути.