Книга Разлом, страница 148 – Рия Альв

Девочка глубоко провалилась в снег, и я принялся ее откапывать, сам не зная зачем. Она лежала неподвижно, с бледным лицом, и мне казалось, что снег поглотит ее целиком, если я перестану. В голове билось только: «Она мертвая, мертвая, мертвая». Но я все равно снял пиджак и укрыл ее.

Не знаю точно, сколько я так возился. Рубашка была насквозь мокрой, от меня шел пар – на улице были крещенские морозы. Десять-пятнадцать минут, вряд ли дольше, но они показались мне вечностью, которую я прожил с мыслью, что не смог кого-то спасти.

Как выяснилось чуть позже, девочка вовсе не умерла, просто потеряла сознание от удара и повредила позвоночник. В больницу нас повезли на одной скорой. Все почему-то говорили мне, что я молодец и поступил храбро. А я трясся от холода и страха, хлюпал носом и мотал головой. Потому что ну не сделал я ничего храброго. Лучше бы сразу за учителем побежал.

Потом инцидент выставили как несчастный случай. Девочка, хоть и осталась жива и относительно цела, все равно получила некоторые ограничения по здоровью и перевелась в другую школу, а потом и вовсе уехала вместе с родителями. Я бы так и не узнал, что с ней сталось, если бы мы не поступили в один универ, где она стала старостой моей группы. И единственным, кого я мог назвать другом. Было так стыдно, что я забыл ее имя. Но эта история вдруг помогла мне вспомнить, нет, не его даже, а прозвище. Я всегда называл ее Элли, еще со школы, не помню почему.

Сам я после той истории подхватил воспаление легких и просидел на больничном почти месяц, а наша классная ушла на пенсию, якобы по собственному желанию. Те мальчишки, которые над всеми издевались? Ах да, с ними проводили беседы. Учителям показалось, что они перестали и «взялись за ум», но на самом деле они просто делали это реже и менее открыто.

Единственное, что я тогда для себя вынес, – добрые дела вознаграждаются воспалением легких и упреками от учителей из-за пропущенных контрольных. А «злодеи» не получают по заслугам, потому что их родители в педсовете и друзья директора. Короче, с геройством у меня с детства не складывалось. Сейчас, видимо, нужно было закрывать гештальты, пока они не закрыли меня.

Мерзкий, трескучий звук, похожий на жалобный стон, мы услышали, еще подъезжая к мельнице. Эйси тогда загадочно сказала: «Мельница стонет, не к добру это». Остер, настоявшая на том, чтобы поехать с нами, с ней согласилась.

Жуткую картину довершал лес. Из чащи долетали порывы ледяного ветра, но черные ветви даже не дрожали. Высокие старые каштаны казались высохшими, а их кроны сплетались над нашими головами, закрывая и без того тусклый свет. Кора была гладкой, точно вулканическое стекло – холодное и темное. По земле стелился белесый туман, и в этом я тоже усмотрел не самый лучший знак.

На карте это место было подписано как «Лес тысячи голосов», но на поляне перед мельницей стояла такая гробовая тишина, что улицы Ланнтрача по сравнению с ней казались оглушительно громкими.

Аин и Анс ждали нас, причем по виду Аин выглядело так, что стояли они тут не меньше часа.

– Вы долго, – сказала она вместо приветствия, когда мы наконец подъехали.

– Нашли что-нибудь еще? – спросила Фрея, обращаясь в основном к Ансу.

– Ищу, – ответил Анс, вид у него был в высшей степени сосредоточенный. – Кажется, одна из марионеток кого-то заметила, но я пока в этом не уверен.