Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 170 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

Ветки обращались шипами, талая вода капала ядом с темной хвои, застывшей кровью замирали окаменевшие слезы смолы. Лес слышал, лес плакал, лес со всеми его тайными обитателями изнывал от неразделенной бесконечной муки. А в глазах мстительницы слишком давно не осталось слез, на ее белых щеках не таял сизый иней, в рыжих волосах ранней сединой неподвижно замирали снежинки. Лишь они плакали, лишь они стенали голосом бури. Но не воин, не она. Слишком долго она ждала этого часа, слишком долго искала свои воспоминания. Отвращение, боль, ярость – все смешалось в небьющемся сердце.

«Я вызывала дождь засушливым летом. Я оттягивала заморозки поздней осенью, чтобы крестьяне успели собрать урожай. А потом пришли они… и никто не заступился за жену мельника», – думала она, мучительно разглядывая четыре тыквенных семечка. В каждом она постепенно узнавала лица. Они проступали силуэтами, случайными фразами, невыносимой нежностью, до крика топящей мертвую плоть. Семечки жгли огнем, рвались и словно бы прорастали сквозь призрачные черты мстительницы.

Лица! Четыре лица. Одно – собственное, не такое бледное и словно бы счастливое, почти чужое, что, впрочем, не трогало и не тяготило. Но еще три… Еще три! Лучше бы никогда не видеть их, никогда не уметь любить, лучше бы никогда не чувствовать, а вечно скитаться бесприютным злым ветром, что губит молодые посевы. Но если бы не эти лица, она бы не неслась сквозь снег.

– Уже близко… Близко! – шептала она, видя край старой деревни. Все те же дома из бруса и камня, все те дворы и луга, где летом пасся скот. Деревня осталась, разве что орудия труда немного изменились, получили большей шестерней и механизмов. Но люди все так же собирались у очагов, все так же грел их свет тихого счастья.

Мстительница остановилась у околицы, с тоской и ненавистью взирая на заснеженную ночную улицу. Ее не видели, она не выдавала себя. Сердце ее клокотало от душащей ненависти к этим людям, потомкам тех, которые испугались в темный час. Но холодный зимний ветер не велел причинять им зла, чтобы не уподобляться своим убийцам. Крестьяне всегда были просто трусами, а настоящая битва ждала впереди, за рекой, у старой мельницы.

«Так вы мне отплатили, – злилась странница, пришпоривая коня, несясь через деревню вестником ненастья. – Я позволяла собрать вам лучший урожай тыкв, чтобы в день Самайна в них зажглись самые яркие огни, освещающие путь через долгую зиму. Я отгоняла от селения монстров, которых ноябрьские феи порой натравливали на вас ради злых проказ. И за это меня обвинили в служении Самайну. Я помню, я все помню!»

Она остановилась у шаткого моста, вскоре пересекая замерзшую реку. За ней, на холме, застывшим памятником ушедших времен высился остов сгоревшей мельницы. Новая крутила сложные механизмы в стороне, недалеко от главной площади, – достопримечательность деревни, дань новой эпохе, в которой не осталось места ни феям, ни магии. Больше никто не упрашивал духов природы, больше никто не верил в их милость. А мельницы не считались местом обитания колдунов.

Легко же люди все забывали. Лишь вестница ледяного ветра была обречена вспомнить, когда настало время. Возможно, когда кто-то потревожил ее безвестную могилу, к которой теперь вела тонкая нить смутных образов.