Книга Искусственные ужасы, страница 140 – Борис Хантаев, Ольга Кочешева

Он впервые за долгое время произнёс вслух это имя, и в груди царапнуло. Слишком много болезненных воспоминаний было связано с ним.

– Уф-ф-ф. Значит, у тебя мурашки по телу не от того, что я похожа на неё, а от того, что, смотря на меня, ты видишь мёртвую девушку. Знаешь, это звучит до чёртиков крипово.

– Могу представить. Но ты – это ты, верно?

Он не столько спрашивал её, сколько пытался убедить самого себя, что девушка перед ним из плоти и крови, настоящая, как он, это место и все люди вокруг. И то, что она так похожа на Аню внешне, – всего лишь совпадение.

– Да, с этим не поспоришь, – сказала она и закусила губу. – Я, вообще-то, тебя искала для другого. В комнате осталась последняя двухъярусная кровать, и она твоя. А я чувствую себя некомфортно наверху, поэтому не мог бы ты мне уступить свою кровать, а сам перебраться на второй ярус?

– Мог бы, – сразу, даже не думая, ответил Богдан.

– Прям камень с души. Я боялась, ты заартачишься.

– Почему?

– Видишь ли, люди не любят, когда вмешиваются в их привычную жизнь. А ты, наверное, уже привык спать внизу.

– Это не нарушит мою привычную жизнь. – Богдан улыбнулся краешком губ, понимая с каждой минутой отчётливее, что она, сама того не зная, пошатнула его мир, как шквалистый ветер.

* * *

Софья оказалась не такой, как Аня; он понял это не сразу, но стоило им немного поговорить – и это стало очевидно. Голос её был чуть звонче, глаза лучились озорством, как будто она единственная, кого не коснулась рука Роберта. И пахло от неё иначе. Летнейпыльной, нагретой на солнце полынью, сигаретным дымом и чем-то сладковатым, едва уловимым. И ему нравился этот запах, было в нём что-то знакомое и незнакомое одновременно.

Софья не была открытой книгой, но и девушкой-загадкой он бы её не назвал. После того как Богдан перетащил своё постельное на верхний ярус, она немного рассказала о себе, но так ненавязчиво и между делом, что её нельзя было обвинить в излишней болтливости. Росла Софья с бабушкой в Пскове. Матери почти не видела, та не участвовала ни в её воспитании, ни в её жизни. Софа же не считала, что это плохо на ней отразилось, – наоборот, дало больше свободы. И творческой в том числе. Она фотографировала всё, что видела, но в своей особой манере. Это было заметно по фотографиям, которые она выставляла на фотостоках и теперь с радостью показывала Богдану. Для себя он отметил, что Софья умела запечатлеть не просто момент, а состояние в целом. Смотрела через объектив глубже и видела не просто картинку, а саму жизнь. Она призналась, что особенно любит снимать людей и с удовольствием сделала бы его портрет, если бы не выбросила фотоаппарат в Неву. На этом моменте она усмехнулась, а Богдан улыбнулся, но спрашивать о причине такого поступка не спешил. Если захочет – расскажет позже.

Так она стала первым человеком, с которым он начал общаться в пансионе.

В понедельник днём, спустя несколько дней после знакомства, их поставили вместе дежурить по кухне. Богдан стоял у раковины и, ловко орудуя ножом, снимал кожуру с картошки, а очищенную клал в большую миску. Время от времени он поглядывал на Софью, которая закончила тереть морковь и принялась нарезать лук. От плиты исходил жар, и Людмила открыла окно, впуская в кухню свежий воздух. Помешала бурлящий в кастрюле бульон, схватила полотенце и, добавив: «Я на минуточку», – ушла, оставив их наедине.