Книга Канун всех нечистых. Ужасы одной осенней ночи, страница 20 – Максим Кабир

В салоне заиграла песня о всепобеждающей любви.

– Хороший день, – ухмыльнулся Аверин, – чертовски хороший день.

Тедди Рузвельт победил на выборах в девятьсот четвертом, но родители не голосовали. Мы не граждане США пока.

Прошел год с тех пор, как я, мама, папа и маленький Яков покинули Минскую Губернию, плыли через океан, чтобы мрачный шабесгой на Эллис-Айленд выдал нам необходимые документы. Всего год, а я уже умею читать по-английски. Я такая умная!

Мы ютимся в квартирке на Стоун-Стрит, она слишком тесная, а Нью-Йорк слишком огромный. Папа работает в магазине готового белья Гура Левина. Он состриг пейсы.

Мама много плачет и проклинает Колумба. Она упорно говорит на идише и цитирует Левита. «Горе нам, горе», – вздыхает она. Папа спрашивает, что сталось бы со мной и Яшей, забери царь папу в свою армию.

Этажом ниже живет реб. Он ходит к нам в гости, и папа зажигает свечи Шаббата. Подсвечники и бокал для киддуша начищены до блеска. За окнами сверкают газовые фонари и едут конки.

«Эйшес хайил», – поет мама и снова улыбается.

Папу избили у синагоги. Яша испугался, увидев синяки, и я поведала братцу, что есть люди, которые не любят нас просто так. Как те страшные черносотенцы, устроившие в Минске погром. Потому что мы распяли Христа и укокошили Александра II.

Папа не обратился в полицию, сказал, что напавший сам был полицейским. Здоровенный патрульный, он торчит на Второй авеню, засунув пальцы за ремень и выпятив живот. Я хочу показать ему язык, но боюсь за папу.

Здесь ненавидят не только нас, но и негров, ирландцев, азиатов и цыган, а еще французов изредка и порой католиков. Их хлебом не корми, дай лишь поненавидеть кого-то.

Местные с транспарантами толпятся у синагоги на Нижнем Ист-Сайде. Я вижу ошибку в слове «вонючие».

Через две недели после праздника Шмини Ацерет Гуру Левина нашли убитым. Кто-то приколотил гвоздями ермолку к его макушке. В тот же вечер подпалили магазинчик Левина, и папа остался без работы.

Мы шагали на поминки вереницей черных фигурок, папа стискивал кулаки в бессильной ярости, а реб утирал слезы.

Ночью мне снился кошмар. Чудовище, бредущее мимо ресторанчиков, аптек, булочных. Исполинское, бесформенное, воющее в октябрьской мгле. Я проснулась, дрожа от страха. Думаю, это из-за того, что я посмотрела в зеркало, задрапированное по случаю семидневного траура «шиву».

Мама режет ткань. Папа делает выкройки. У нас будут лучшие плащи в Америке. Мама сказала, что мы тянем лямку.

Наш реб сошел с ума, носит домой ведерки грязи. Еще он спорит с папой, почти ругается.

Луна покидает небо на десятый день месяца Хешван, и лишь фонари борются с темнотой городских улиц. Свечи Шаббата горят ярко.

Мне нравится один парень. Абель, он племянник реба, американец и член профсоюза. Рыжий и живой на фоне блеклых и высохших талмудистов, которые навещают реба. Абель курит в подъезде, его руки по локоть покрыты глиной, и щека измарана. Он подмигивает мне.

У синагоги в толпе митингующих стоит побивший отца полицейский. Он узнает меня и Яшу, он ошивался неподалеку от магазина Левина, когда тот пылал и дружинники тащили по брусчатке бесполезные гидранты. Полицейский ухмыляется и грозит нам пальцем. Я спрашиваю, почему Бог не накажет убийц дяди Гура.

Мама рассказывает об Иуде Маккавее и греках, осквернявших наши храмы. «Нью-Йорк Геральд» публикует статью о трех поджогах в Ист-Сайде.