Книга Его версия дома, страница 99 – Хантер Грейвс

— У меня… — начала она, голос срывался.

Я мягко, но уверенно поднял руку, останавливая её. Избавляя от мучительной необходимости выкладывать предысторию, которую я и так знал наизусть.

— Дорогая, я всё знаю, — сказал я, и мои слова прозвучали не как грубое вторжение, а как обещание избавить от лишней боли. — Я внимательно изучил твоё дело. Все детали. Поэтому давай сэкономим времяи силы. Не на протоколах. На сути.

Она облегчённо выдохнула, и в её взгляде мелькнула слабая, благодарная искорка. Ей не нужно было заново переживать унижение своих диагнозов. Я дал ей понять, что мы уже прошли этот этап.

— Кейт, — мой голос стал чуть твёрже, направляющим. — Давай сразу к делу. Опиши, что происходит сейчас. В эту самую минуту. Что чувствуешь? Что изменилось с последнего раза?

Я был напорист. Чётко, почти жёстко задавал вектор. Но я делал это сознательно. В её состоянии размытости и нарастающей тревоги ей нужна была не мягкость, а структура. Чёткие вопросы, на которые можно опереться.

— Я в первые почувствовала влечение.

Я замер. Такая прямая, обнажённая откровенность ударила неожиданно, выбив меня из роли бесстрастного аналитика на долю секунды.

Она смотрела на меня, ожидая реакции, а её собственный взгляд был полон смятения.

— Но он… — она поднесла палец к виску и дважды, отчётливо постучала, — …говорит, что это плохо. Что это ловушка.

Персонифицированная тревога уже выносила вердикты, строил оборонительные рубежи. Её внутренний защитник работал на износ, а значит, потребность во внешнем «спасителе» росла.

Я медленно кивнул, принимая эту информацию как важный клинический факт, а не как личное откровение.

— "Он" часто пытается защитить тебя, предупреждая об опасности, — сказал я, тщательно подбирая нейтральные, не осуждающие слова. — Особенно когда речь идёт о новых, сильных чувствах. Страх и влечение… они часто идут рука об руку. Одно кажется угрозой порядку, который выстроило другое.

Я сделал паузу, позволяя ей обдумать.

— Скажи, Кейт, это влечение… оно вызывает у тебя страх? Или, может быть, чувство вины?

Я задавал вопрос, на который уже знал ответ. Вина и страх были топливом для зависимости.

Я медленно, не нарушая её пространства, опустился на корточки прямо перед стулом. Это был выход за рамки профессиональной дистанции, сознательный и рискованный жест. Слишком личный, почти отеческий. Но именно это сейчас и требовалось — создать иллюзию близости, доверия, чтобы мои слова проникли глубже.

Теперь её испуганные, широкие глаза смотрели на меня почти на одном уровне. Она перестала ерзать, застигнутая врасплох этой внезапной близостью.

— Точно… точно не страх, — повторила она шёпотом, как будто проверяяэто на ощупь. — Что-то иное. И я не понимаю, что.

— Иногда мы не можем понять чувство сразу, — сказал я тихо, голосом, который в этой близости звучал не как голос врача, а как голос союзника. — Особенно если оно новое. Оно может ощущаться как… трепет. Волнение. Как прыжок с высоты, когда в животе замирает. Страшно, но в то же время… неудержимо. — Я подбирал слова, которые описывали не просто абстрактное чувство, а то самое, что она могла испытывать к Коулу. — И голос в голове, твой «сосед», он пугается этого свободного падения. Потому что он — часть системы контроля. А новое чувство — это всегда его потеря. На время.