Книга Его версия дома, страница 88 – Хантер Грейвс

«Звони в любое время».

А вдруг он сказал это просто из вежливости? Пустая формальность, как «заходи в гости»? Но из вежливости не дарят букет из сотни роз. И не смотрят так, будто ты единственный свет в тёмной комнате. И не говорят о своём одиночестве так, словно доверяюттебе самое сокровенное…

Просто маленький шаг к нарушению правила. Один раз… Ничего страшного.

Палец дрогнул и нажал. Гудок, раздавшийся в трубке, был оглушительно громким в тишине ванной. Один. Два. Моё сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Малышка?

Голос. Его голос. Не сонный, не раздражённый. Хриплый, низкий, ласкающий слух, будто он ждал этого звонка. И в нём не было удивления. Только… ожидание.

У меня перехватило дыхание. Какой-то детский, истеричный смешок рванулся наружу.

— Откуда вы узнали, что это я? Вы ведь не знаете мой номер…

На другом конце линии послышался мягкий, тихий звук — то ли смех, то ли вздох.

— Ты была чертовски задумчивой в машине, когда я сказал эти слова. А когда я произнес «звони в любое время», твои очаровательные глазки засияли так, будто я подарил тебе ключ от секретной комнаты. Я просто… надеялся.

Опять он меня раскусил! Словно читал страницы книги, которую я сама ещё не успела дописать. От этой мысли стало одновременно неловко и безумно приятно.

— Я… я не разбудила вас? — выдавила я, чувствуя себя полной дурой, сидящей голой в ванне в два часа ночи.

— Ты разбудила меня от гораздо более скучного занятия, — ответил он, и в его голосе я услышала улыбку. — Рассказывай. Что случилось? Или просто… не спится?

Зубы уже терзали нижнюю губу до боли. Я подняла руку из воды, и кончики пальцев, холодные на горячей коже, провели по коленям, размазывая капли. О чём ему сказать? Что именно? Что не отпугнёт его, не заставит подумать, что я сумасшедшая, звонящая ночью из-за ерунды?

— Переживаю. Скоро же соревнования… — выпалила я первое, что пришло в голову, глупое и безопасное.

— Врёшь.

Он прав. Блять, прав. От его резкой, отрезающей интонации кожа покрылась мурашками, несмотря на обжигающую воду. Он не дал спрятаться. Он с первого слова отсек ложь.

— Н-не вру! — попыталась я, но мой голос, дрожащий и слабый, говорил обратное.

В трубке повисла тишина. Гнетущая, вязкая, будто он взвешивал что-то на другой стороне. Я уже подумала, что вот он — конец. Он разочаруется, вежливо попрощается и больше никогда…

Но вместо этого его голос вернулся. Не громкий. Не сердитый. Он понизился, стал гуще, бархатнее, проникновенным.

— Будь милой куколкой и скажи дяде Коулу правду.

Слова обожгли. Не «скажимне». Не «признайся». «Скажи дяде Коулу». Это было… властно. По-детски. Странно обжигающе. Тупая, тёплая пульсация ударила где-то глубоко внизу живота, заставив сжаться всё внутри.

— Я хотела рассказать… — голос сорвался в шёпот. Я зажмурилась, будто от боли. — Я сегодня сама… сама подошла к девочкам. И заговорила. Первая.

Боже, как стыдно. Как будто я похвасталась, что научилась завязывать шнурки. Но это было так важно для меня. Больше, чем любая победа на площадке.

Я ждала насмешки. Обесценивания. Лёгкого «молодец».

В трубке снова тишина. Но на этот раз она была другой. Насыщенной. Внимательной.

— Расскажи, — сказал он наконец. Тихо. Серьёзно. Без единой нотки снисхождения. — Расскажи мне всё. Как это было. Каждую секунду. Я хочу это услышать.