Книга Его версия дома, страница 57 – Хантер Грейвс

Она была бы не как другие. Она не сломалась бы от первого же перелома. В ней была глубина. Запас прочности. Такая выдержит не просто роды. Выдержит воспитание.Выдержит тот процесс, когда я буду лепить из наших сыновей настоящих мужчин. Она бы молча наблюдала, её нет, не карие, черные глаза впитывали бы каждое моё действие, и в этой тишине было бы понимание. Не рабское — стратегическое. Она бы знала, что является частью чего-то великого. Моей семьи.

Она была бы не просто женой. Не просто матерью. Она была бы монументом. Живым доказательством того, что я, Коул Мерсер, могу найти в этом гнилом мире не просто глину для лепки, а готовый, безупречный шедевр и сделать его краеугольным камнем своей империи.

Я свернул на свою дорогу, ведущую в чащу. Сосны, мои немые стражи, мелькали за окном. Но сегодня они не давали ощущения власти. Они казались простодекорацией. Фоном для той одной, главной картины, что засела в моей голове.

Возбуждение было таким плотным, таким всепоглощающим, что граничило с тошнотой. Это не был просто сексуальный голод. Это была жажда присвоения на молекулярном уровне. Вдохнуть её запах, вписать её ритм дыхания в свой, заставить её клетки делиться под диктовку моих хромосом.

Я представил, как её тёмные волосы растекаются по моим подушкам. Как её бледная кожа контрастирует с серыми шелками моей постели. Как она лежит неподвижно, только грудь поднимается и опускается, а я стою над ней и просто смотрю. Изучаю. Наслаждаюсь фактом её существования. Фактом того, что она теперь здесь. Моя.

А потом… потом процесс. Не насилие — освящение. Превращение её естества в храм для меня. Методично, не спеша, с той же холодной точностью, с какой я собираю и разбираю оружие. Чтобы она не просто приняла меня, а поняла. Чтобы каждая клетка её тела узнала своего хозяина. Чтобы боль в её глазах растворилась, уступив место другому чувству — осознанию своей истинной функции.

Ворота закрылись с тем самым, знакомым щелчком — звуком отрезания. Отрезания меня от мира, мира от меня. Но сегодня этот звук был не финальным аккордом. Он был прелюдией.

Я заглушил двигатель. Тишина, обычно густая и самодовольная, на этот раз не навалилась. Она приникла. Прислушалась. Наполнилась низким, нарастающим гулом — не извне, а из самой глубины моего черепа. Это гудело моё безумие, которое десятилетиями металось в клетке, а теперь, наконец, уткнулось мордой в прутья и увидело её. Идеальную точку приложения. Идеальный выход.

Я не мог пошевелиться. Не мог оторвать спину от кожи сиденья. Руки, ещё секунду назад сжимавшие руль с силой, способной согнуть сталь, вдруг обмякли. Я сидел в темноте салона, в тени своего же бетонного чудовища, и понимал, что первый раз в жизни… я заразился.

Это была не жажда. Не голод. Это было благоговение. Отвратительное, липкое, утробное благоговение.

Я хочу поклоняться ей.

Мысль пронеслась не словом, а всем существом. Меня вывернуло наизнанку. Я, который сам был для себя и богом, и жрецом, и жертвенным алтарём — я хотел пасть ниц. Не перед её личностью. Перед её сущностью. Перед этой совершенной, божественно-больной пустотой, которая ждала, чтобы её заполнили. Мной.

Моя рука —правая, та самая — медленно, как в тягучем кошмаре, соскользнула с руля. Я поднёс её к лицу. Пальцы дрожали. Я видел их в тусклом свете приборной панели: сильные, исчерченные шрамами, пахнущие порохом и чужим потом.