Книга Леденцы со вкусом крови, страница 121 – Дэниел Краус

– Что, по-твоему, с ним сделают? – спросил Реджи.

Джеймс моргнул.

– С кем?

– С тем парнем. Который водил серебристый грузовик. Что с ним сделают, когда поймают?

– Сам как думаешь? – помедлив, ответил Джеймс.

– Посадят. Скорее всего, надолго. Если докажут, что это сделал он, если докажут, что у него был серебристый грузовик и что именно им сбили Вилли и Грега? Могут даже приговорить к смертной казни.

Перед тем как ответить, Джеймс какое-то время прислушивался к их дыханию. Картину Мэла было почти не видно в темноте, но теперь-то Джеймс доподлинно знал, что мир Мэла состоит не из прямых линий и ярких цветов – он таинственен, зубаст и полон мук.

– Я думаю, вряд ли он отделается смертной казнью, – негромко сказал Джеймс. – Говорят, когда кто-то доводит взрослых до белого каления, им любые нарушения сходят с рук, потому что копы не могут посадить всех взрослых разом, это невозможно. Думаю, если его поймают, то все взрослые горожане вполне могут собраться вместе, пойти туда, где его будут держать – в участке или еще где, – и вытащить его оттуда. А потом отвезут куда-нибудь подальше от лишних глаз, в лес или в поле, и сделают с ним что-нибудь страшное.

– Насколько страшное? – спросил Реджи. – Убьют, что ли?

Джеймс не мог противиться жутким мыслям. В нем разожгла огонь и раздула ветер запретной свободы картина Мэла Германа.

– Если не хуже, – сказал он, – если не хуже, чем убьют, ведь он калечил и убивал детей. Взрослые с ума сходят, когда дело касается детей. Может, руку ему оторвут. За то, что Вилли потерял руку. Ну, типа, око за око, зуб за зуб.

– Бог ты мой, – сказал Реджи.

– А потом могут и продолжить. Говорят, когда взрослые за такое берутся, их уже не сдержать. Они становятся как стая волков. Ну вот представь, как волки раздирают… ну…

– Оленя.

– Да. И когда они пробуют мясо на вкус, то уже не могут остановиться. Взрослым-то самим не нравятся полиция, судьи и все такое. Потому что взрослые не любят, когда им указывают, что делать. Ну, сам понимаешь, они же взрослые. Так что они могут и не остановиться.

Реджи сглотнул.

– И что будет потом?

– После первой руки могут оторвать и вторую. – Джеймс пожал плечами. – А потом взять и отрубить ноги топором. И посмеяться над тем, как он будет пытаться уползти от них без ног и без рук.

– Господи.

– Может, они захотят, чтобы он даже не смотрел на детей. И выколют ему глаза. А потом захотят, чтобы он не чувствовал приятных вкусов, и отрежут язык. А потом кто-нибудь предложит отрезать ему заодно и нос, потому что в мире полно приятных запахов, например какао или свежескошенной травы.

– Боже мой.

– А потом они, наверное, просто бросят его там, без рук, без ног, без глаз, без лица, и он будет кататься туда-сюда в траве, как грудничок. Но не убьют, чтобы он подумал о содеянном, о том, как он убил одного ребенка и оторвал руку другому – эти бедные дети… И он будет лежать там, по нему будут ползать букашки, а крысы – обгладывать кожу. Но он не сможет плакать без глаз и кричать без языка. Знаешь, как долго человек умирает от голода?

– Не-а.

– Очень долго.

Звезды над головой утратили дружелюбие, превратились в угрожающие острия миллионов ножей. Лежа под их лучами, мальчики пристально смотрели на искаженную карту Мэла Германа – машинку, покойничка, сотни других, вероятно, насильственных сцен – и думали об убийце, который тоже мог попасть на эту карту, выпотрошенный и умирающий в одиночестве.