Книга Рассвет, страница 161 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

Свет померк, Бейсман взобрался на платформу, обогнул стол и плюхнулся на ковер за ним, привалившись спиной к одной из ножек. Если камера включится раньше, чем ожидается, то, по крайней мере, он укроется здесь. Он протянул скудную снедь, и Личико, откинувшись в кресле, взял ее. Положил в рот сразу пять крекеров и принялся жевать.

– Хочешь? – спросил он с набитым ртом.

Бейсман показал Личику бурбон – единственное, что ему требовалось для поддержания жизни. В течение минуты они ели и пили, а музыкой для их ужина служило грохочущее аудио «Телемундо», играющее в наушнике Личика. Крики не требовали перевода.

– NBC все еще не работает? – спросил Личико.

Бейсман плеснул виски в рот, чтобы онемела щека. Капля просочилась сквозь дыру, он сглотнул и почувствовал, как свернувшаяся кровь скользит по горлу.

– Ага. CBS тоже капут. Fox то появляется, то исчезает. Это из-за перебоев с электричеством. В Нью-Йорке темно. На Таймс-сквер нет света. Никогда не думал, что буду рад оказаться в Джорджии, но это так.

– Как долго, по-вашему, продержится наша сеть?

– Зависит от того, как долго люди будут оставаться на своих местах. – Бейсман обвел рукой пустую студию. – Не предвещает ничего хорошего, да?

– С нашей беспроводной связью, кажется, все в порядке.

– Но ты же не можешь воспользоваться своим телефоном, так?

– Тогда как принимаются звонки?

– Ты ведь заметил кое-что, верно? Сколько большинству из наших абонентов лет?

– Стационарные телефоны.

– Кто бы мог подумать, а? Последняя демографическая группа, у которой есть возможность объединиться. Старики. Мой народ.

Личико неаккуратно глотнул воды и судорожно втянул воздух.

– Я все думаю о том интервью, которое мы показывали час назад. О парне, который сходил с ума из-за мумий.

– Пропустил это, – сказал Бейсман. – Не уверен, что мумии – приоритет номер один.

– Наверное, в Метрополитен-музее отключили электричество. Они хранят мумии за плексигласом, который имитирует условия в египетских гробницах. И этот парень говорил, что теперь они все сгниют: влажность, плесень. Он плакал. Я имею в виду, по-настоящему рыдал. Говорил, что им пять тысяч лет, что это свидетельство самого важного – того, как люди умирают.

– Как люди умирали. – В свете прожекторов Бейсман чувствовал себя мумией, высушенной старой реликвией, как и говорила Гласс. – Я больше не могу сказать, что важно. Не знаю, что мы творим. Единственное, что я знаю, – ты чертовски хорошо справляешься с работой.

Бейсман поднял взгляд. Личико, ранее известный безупречностью одежды, лица и прически, потерял позиции во всех трех областях. Галстук ослаблен, рубашка мятая и мокрая, рукава закатаны, на щеках щетина, от которой в любой обычный день избавлялась бы целая армада гримеров. Лицо и шея в розовых пятнах – он все время чесался, – а на том месте, где упырь-Гласс вырвала у него клок волос, и вовсе синяк. Это придало Личику сходство с боксером.

– Ты доверил мне эту работу. – Он пожал плечами.

– Я не заслуживаю похвалы, – пробормотал Бейсман. – Это все ты. Ты это делаешь. Ты важен просто потому, что оказался порядочным. – Он издал короткий смешок, отдавшийся болью в груди. – Никогда не думал, что увижу это в новостях.

– Интересно, может, Гласс такой и была. Честной, просто по-своему. Может быть, именно поэтому она нравилась стольким людям.