Книга Монстр внутри, страница 82 – Оливия Нортвуд

– Я бы порекомендовал обратить внимание на заявления о пропаже женщин в возрасте от пятидесяти до семидесяти лет. В анамнезе: неблагополучные районы, деструктивные зависимости, полное или частичное лишение родительских прав.

– Вы понимаете, какая это работа?

– Да, понимаю. Для начала попросите оператора сообщать вам о пропажах женщин похожего возраста.

– Что, если мы ошибаемся?

– Возможно. – Он согласно кивнул и снова посмотрел ей в глаза. – А если нет?

Декабрь 1999 года.

В приюте ему сразу не понравилось. Столкнувшись со строгим распорядком, он стал сопротивляться. Мальчишка не привык к тому, чтобы его кто-то контролировал. Он очень рано повзрослел и с тех пор всегда сам распоряжался своим временем. Он сам просыпался по утрам, сам готовил завтрак для себя и позже для сестры, в основном панкейки из готовой сухой смеси, сам собирался в школу и знал, когда к остановке подъедет школьный автобус. Мать, как правило, просыпалась только к вечеру.

Воспитатели следили за тем, как он одет, сколько ест, когда ложится спать. Несколько раз его ловили с фонариком и книгой, после третьего – фонарик у него отобрали. Следили за его успеваемостью в муниципальной школе, которую он и другие воспитанники его возраста посещали. Учился он неважно, с таким средним баллом он не мог рассчитывать даже на захудалый колледж, о чём ему не уставали напоминать.

Но успеваемость мало его волновала, как и гипотетическое обучение в колледже. Он знал, что есть множество способов заработать деньги. Больше всего на свете он волновался о сестре. Он следил за тем, чтобы малышку не обижали старшие дети, чтобы она тепло одевалась. Мальчик читал ей на ночь, когда удавалось, старался больше времени проводить рядом. Ему казалось, что ответственность за сестру полностью легла на его плечи, с тех пор как Сара Говард привезла их в приют в Спокане.

Он переживал, что однажды её удочерят. Никто не захочет взять его, потому что ему уже стукнуло двенадцать. Первыми всегда разбирали младенцев и детей младше пяти лет, потому что так проще. Проще воспитать под себя ребёнка, чем возиться с подростком, который уже как мог воспитал себя сам.

Когда в стенах приюта под предлогом благотворительности оказывалась очередная пара, он молился всем, кого мог вспомнить, чтобы его сестра никому не приглянулась. Несколько раз перед «смотринами» он лохматил её причёску, пачкал лицо и одежду, из-за чего она обижалась на него и тихо плакала, непонимающе хлопая своими чудесными длинными ресницами. Но это не помогало. В глазах женщин стояла боль нереализованного материнства, мужчины сдержанно улыбались и изредка заговаривали с малышами.

Он слишком рано научился считывать эмоции людей и пользоваться этим. Всё началось с тех пор, как в их с матерью жизни появился Чед.

Чеда выводило из себя буквально всё. Он отвешивал ему подзатыльники просто между делом. Его раздражали просьбы, мельтешение, младенческий плач и ещё много всего, на что остальные не обращали никакого внимания.

После той ночи, когда он ворвался в мамину спальню с игрушечной битой в руках, всё стало ещё хуже. Сначала Чед лишился работы на траке. Сидя дома, он стал вести себя агрессивней. Он начал больше пить и становился всё меньше похожим на человека. Иногда он не ночевал дома. Тогда мать приводила в дом посторонних мужчин. Они всегда уходили утром, сталкиваясь с мальчиком на кухне, пока он завтракал перед школой, трепали по волосам и оставляли деньги на обувной полке. Он вздрагивал каждый раз, когда эти мужчины к нему приближались, потому что накануне ночью слышал, как в спальне кричала мама. Он не представлял, что они с ней делали. Их денег ни на что не хватало. Несколько раз он забирал деньги себе, чтобы купить коробку молочной смеси для сестры: мать никогда не кормила её грудью, но вскоре она поймала его за воровством и пожаловалась Чеду, когда тот вернулся домой. Тот пришёл в ярость и так сильно отделал его, что мальчишка ещё недели две не появлялся в школе. Вскоре мать устроилась на какую-то паршивую дневную работу, а Чед стал больше времени проводить дома. Мальчишка получал от него просто за то, что существовал. Матери не было никакого дела до постоянных синяков на его теле.