Книга Тайна синих озер, страница 67 – Андрей Посняков

— А помнишь, ты их переобуть захотел… Ну, сапоги-то!

— А… — подозреваемый потряс головой. — Так портянки-то перемотал, да. А то неудобно — будто не я и обувался. Не как у нас, а по-немецки, «конвертом».

— Что значит — по-немецки? — насторожился следователь.

— Ну, говорю же, конвертиком, — Шалькин повел плечом. — Так немцы в войну мотали, ну, вермахт ихний, армия. Нога сначала на портянку ставится, а потом заматываешь, вроде как в конверт запечатываешь. У фрицев меньше портянки-то, у нас — длинней. А конверт потом, ежели промок, дак на сухую не перемотать. У нас-то еще сухое место сыщется, а у фрицев — нет.

— Немецкий способ, правильно я понимаю?

— Так я ж и говорю! Никогда так не мотал. Непривычно! Как так вышло — ума не приложу. По пьяни, наверно.

— Так, Федор Иваныч! Я сегодня же вызову защитника, положено тебе, и по-новому тебя допрошу. И эти твои слова в протокол добавлю.

— Ну, гражданин следователь, я разве против? Надо так надо. Добавляй. Только вот объяснить я это не могу. Ну никак! Разве черт попутал. Так и то — немецкий.

Адвокатом-«положняком» у Шалькина был старичок из Тянской коллегии, Крестовский Борис Арнольдович. Он вообще-то считался въедливым, но по этому делу особого рвения не проявлял, что и понятно. Правда, приехать согласился в любое время:

— Только автобусом, молодой человек, автобусом. Личного транспорта у меня нет. Как там у вас, батенька, автобусы-то? Три раза в день? Вот в обед и ждите. А на вечернем уеду. Что, задумались-таки? — голос защитника внезапно стал ехидным. — Выпил, убил, заснул? Что-то уж как-то простовато, батенька, будет.

— Спасибо большое, Борис Арнольдович! До скорой встречи. Жду.

Как раз в это время в кабинет заглянул Ревякин. Усмехнулся, невольно услышав последнюю фразу:

— Адвоката вызвал? Шалькина будешь терзать? Смотри, Арнольдыч — старичок душный. Еще при царе начинал, присяжным поверенным.

Следователь поднял глаза:

— Здорово, Игнат. Что там у нас с Хренковым?

— А плохо все. — Достав из папки толстую пачку допросных протоколов, оперативник протянул их Алтуфьеву. — То есть это для нас плохо, для него-то — хорошо. Алиби полное! Там, сверху, листок с моей схемой — кто когда чего видел. И результат.

— Вижу, поработали неплохо, — оценил Владимир Андреевич. — Что ж, алиби так алиби. Но Хренков пусть еще посидит. Так, по-мелкому… Вдруг еще понадобится? Да и наука будет впредь. А скажи-ка мне, Игнат, у вас тут спецучет предателей Родины есть? Ну, бывших полицаев и прочих.

— Кого? — удивленно переспросил Ревякин. — Это в Комитете, в бывшем МГБ… Хотя у Дорожкина спросить надо. Участковый — такая должность, что всем заниматься должен. И подростками, и судимыми, и вот, по уголовным делам. А предатели Родины, я так понимаю, кто не расстрелян, так те судимы. А раз судимы — у Дорожкина отмечаться должны.

— Ну, будем надеяться, — улыбнувшись, следователь достал из портфеля толстую книжку в сером переплете. — Держи вот! Раз обещал.

— Меньшагин и Вышинская! «Уголовное право»! — обрадованно завопил опер. — Ну, Володя, спасибо! С меня причитается. Кстати, сегодня вечерком можем и посидеть. Я загляну к тетушке…

— Посидим, — Алтуфьев пожал плечами. — Почему бы не посидеть? Охотно.

— Уж теперь-то я все экзамены сдам! — довольно потер руки Игнат. — Уж теперь-то… А то ведь, главное, в нашей-то библиотеке таких книжек нет!