Книга По степи шагал верблюд, страница 91 – Йана Бориз

Как часто случалось в минуты отчаяния, в непроснувшейся голове Евгения родился авантюрный замысел.

– Вы зачем в дом пошли, невезучки? – окликнул он анархистов. – Вам разве не сказали, что там девка больная? Видите, мы спим отдельно, сторонимся их. А это ее батька с мамкой, они уж наверняка заболеют. А вам оно надобно?

– Чаво? – не понял долговязый предводитель. – Чем больна?

– Да хрен ее знает, сыпь на ей жуткая, раны чешутся, как золотушные. У нас в деревне уже пятеро умерли от ентово самого. Лечили как умели, да не помогло. Все! На погост откочевали. Вы тоже, что ль, туды торопитесь?

– Чего это он? – Тот, что вывел с сеновала Жоку с Гарифуллой, раскрыв рот, смотрел на своего командира, надеясь получить ответы.

– Врет, поди, – беззаботно обронил тот.

– Да ладно, вру – не вру. Ты только меня с ними вместе не сажай. Я еще пожить хочу. – Евгений повысил голос и уже почти кричал в надежде, что Дарья Львовна с Полиной Глебовной его услышат.

– А как ты прежде с ними ехал?

– Ни в одном глазу, – уверенно запротестовал импровизатор, – мы‐то верхами, а они сами собой. Это нас на постой вместе поселили. Да и то не под одной крышей.

– Это правда, господа, – вступил в разговор Глеб Веньяминыч, – моя дочь серьезно больна. Долг порядочного человека предупредить вас об опасности. А деньги я вам и так отдам. – Он вытащил несколько ассигнаций из портмоне, которое держал под рукой на мелкие нужды, и протянул вожаку.

– Мало, по виду‐то вы баре не последнего разбору. – Второй бандит недоверчиво покачал головой.

– Мы растратились по дороге, цены взлетели до небес. А нам к морю надо, дочь лечить. Вот могу часы свои отдать. Они у жены. Она по ним время приема лекарств отмеряет.

– Да брось ты их, Пашка, – подал голос тот, что вывел ночевавших на сеновале, – пошли в другое место, есть еще постояльцы. Не хватало нам заразу подцепить.

– Может, прибить их тогда, чтоб не мучились? – задумчиво почесал лопатку предводитель.

– Ты чего? Уже чесаться начал? – с явным испугом в голосе спросил Жока.

– Эй, Пашаня, ты чего в самом деле? А ну, братцы, пойдем отселе подобру-поздорову.

– Да, пойдем‐ка, – поддержал его главарь.

– Эй, а мои кони? Как я ехай буду? – закричал им вслед Гарифулла.

Тот из анархистов, что оказался порассудительней, повернулся и показал татарину дулю.

– А как мы поедем? Здесь оставаться, что ль? Все село перезаражаем, – крикнул Жока, когда бандиты уже вышли за ворота.

Анархисты остановились, пошушукались и в скором времени впихнули во двор всех трех коней.

– Дергайте отсель шибче, – крикнул полосатый и скрылся.

– Действительно, Глеб Веньяминыч, давайте поскорее простимся с этим гостеприимным кровом. – Евгений шутил, но у самого подрагивали пальцы, пока запрягал лошадей.

– А я дальше не поехай, – вдруг сказал Гарифулла, – я назад поехай.

– Тогда ты назад пешком пойдешь, любезный. – Жока приподнял подол рубашки, обнажив смуглый поджарый живот, к которому уютно приклеился засунутый в штаны наган. – А доехать мы и сами сможем.

Татарин почесал затылок и пошел запрягать коней. Те, кто трусит, не пускаются на заработки в неспокойное время, а сидят у печи. Глеб Веньяминыч повернулся, вошел в избу и страшно закричал. Остальные кинулись вслед за ним в темнеющий проем. В сенях валялись разбросанные яблоки – видимо, хозяйка уходила в спешке. В горнице, обласканной утренним полумраком, навзрыд плакала Дарья Львовна, обнимая за колени Полину. На голове у той творилось безобразие: проплешины чередовались с клочками второпях выстриженных волос. Лицо покрылось малиновыми пятнами.