Книга По степи шагал верблюд, страница 90 – Йана Бориз

Расположились в низкой крестьянской избе, желтевшей свежей соломенной крышей. В качестве оплаты ушла куча ассигнаций, которые хоть и вышли из употребления, но все равно принимались в оплату несознательными и запасливыми. На эту сумму в другое время можно было оплатить постой в самой фешенебельной петербургской гостинице.

– Вот ты спрашивала, Дашенька, не вернуться ли нам, – вполголоса вещал Глеб Веньяминыч после ужина из молодой картошки с зеленью, сдобренной постным маслом, тугой, напитанной еще не выветрившимися соками земли, не то что мягкая безвкусная вата, которой та же картоха становилась к весне.

– Слишком много сладостных воспоминаний осталось в Новоникольском. – Княгиня мечтательно закатила глаза.

– Это ты имеешь в виду старую сытную жизнь. А теперь я и не знаю, богат я или нищ и гол. Того, что нами истрачено в дороге, раньше хватило бы на свадьбу дочери, да еще и на приданое осталось бы. А теперь? Нет, душенька, государство – это в первую очередь стабильность. А без нее и государства не надобно.

Хозяйка избы с детьми ушли спать в сени, Гарифулла с Жокой полезли на сеновал. Лошади, которым не досталось места в крестьянском скотнике, спали стоя, привязанные к невысокому тыну. На улице изредка слышались голоса: то переговаривались караульные, среди которых бродил и хозяйкин муж.

Августовская ночь не принесла с собой прохлады. Сошедшие с ума цикады стрекотали, как лента новомодного синематографа, громко и требовательно. Где‐то далеко ухал филин, кто‐то робко растянул гармошку, но тут же заставил ее замолчать – мол, неуместно беззаботное веселье в шальное время. Бархатная южная темень в отличие от сибирской – полупрозрачной, ненадежной – обволакивала и усыпляла.

Когда Жока открыл глаза, на сеновале вовсю хозяйничали утренние сумерки. Рядом посапывал Гарифулла, во дворах заливались петухи. Он спросонья подумал, что спит дома и сейчас мамка встанет и замесит тесто на пироги, а потом соберет хрустящих огурчиков и вытащит из погреба запотевшую крынку с домашним каймаком. Подстелив китель под голову, чтобы не кололась вредная солома, он перевернулся на другой бок.

– Фьють! – раздался тихий свист. – Вставай, тебе говорю. Пойдем во двор. И татарина растолкай, неча храпеть. – От стены отделился силуэт и повел длинным дулом в сторону ворот. – Выходи.

Жока в испуге скатился, дернув по пути Гарифуллу за ногу.

– Вы кто? Что вам надо?

– Мы поборники справедливости, – высокопарно начал пришелец, но сбился, запутался в незнакомых словах и закончил по‐простецки: – Короче… анархисты мы.

– И что вам надо? – Наконец удалось разглядеть лицо под низко нависшим козырьком: веселые круглые глаза в рамке густых ресниц, пышная пегая борода, торчавшая в разные стороны.

– Сейчас грабить вас будем, а потом и убивать, может статься. Так что не паникуй. – Судьбоносные новости он сообщал будничным тоном, позевывая.

Во дворе уже толклись трое незнакомцев – все бородатые, в длинных рубахах, в руках винтовки. Распоряжался всем высокий парень в полосатой рубашке, чья поросль на лице больше напоминала неполотые грядки. Хозяйка с детьми чудесным образом испарились, лошади Гарифуллы тоже исчезли. Домашняя птица бродила между непрошеными гостями, черный с фиолетовым отливом петух норовил клюнуть грязный сапог полосатого. Из дома вышел князь, заспанный, щурясь на происходящее.