Книга По степи шагал верблюд, страница 59 – Йана Бориз

– Да-а-а-а!!! – раздался крик Селезнева за закрытой дверью.

– Да! – Глаша уловила тоненький возглас Федора.

– Да! – Густой бас бабы Стеши перекрыл все голоса.

И через полминуты едва слышный писк возвестил истерзанным и уже потерявшим веру родственникам, что в мир явилась Полина Глебовна Шаховская.

После тяжелых родов Дарья Львовна не вставала долгие девять месяцев. Для крошки Поленьки пригласили кормилицу, авторитет доктора Селезнева в глазах Шаховских пошатнулся. Сам эскулап винил глупую мачеху природу и узкий таз княжны.

Он долго и красноречиво объяснял, почему и когда пошло не так, нахваливал Федю, который объявился в нужный момент со своими китайскими гимнастиками.

– Я когда‐то слышал, даже не читал, а просто слышал, что у китайцев были боевые женские монастыри. Там женщины учились сражаться не хуже мужчин, занимались гимнастикой и медициной. С тех пор сохранились специальные упражнения для беременных и рожениц. Но это все не про нас. А Федор, оказывается, каким‐то боком то ли видел, то ли слышал, как надо действовать, вот мы и попробовали. К счастью.

Присутствовавший при похвале Федор краснел и отпирался:

– Моя дядя уходил в монастырь. Я не знай, они много знай. Я видел два-три раза, ничего не понимал. Если я знай, все отлично.

Глафира разделяла недовольство Шаховских доктором, поэтому через год, когда сама приготовилась рожать, пригласила сельскую повитуху бабку Аглаю. Роды у нее прошли не так чтобы ужасно, но и хвастаться особо было нечем. По крайней мере, именно Аглаю она винила в двух последующих выкидышах и в том, что Жока растет один. Позвала бы доктора, как Федор настаивал, может, и получилось бы выносить второго ребеночка. Ну это опять она завела старую песню…

Поленька росла болезненной, Дарья Львовна больше рожать не стала, ушла с головой в коллекционирование старинных книг, живописи, акварелей и иностранные языки. Федор стал у Шаховских не только учителем, но и занимался с Полиной гимнастикой, закалял ее по утрам. Не так, как принято у европейцев, – с какой‐то жестокостью, иногда удивительной, а порой пугающей. Женя через пару лет тоже стал заниматься с отцом. По утрам они шли в княжеский двор, где уже ждала гувернантка в теплом пальто с Полиной Глебовной за ручку, Федор раздевал детей по пояс и гонял по саду, как молоденьких жеребят. Потом растягивал пухлые ручки-ножки, заставлял повторять по сто раз одно и то же глупое упражнение. То они стояли, как цапли, задрав ногу, то ловили рыбу в несуществующей воде придуманной удочкой. Зачем? Но детям нравилось. А потом и вовсе китаец принимался ходить по голеньким тельцам своими грубыми ногами, топтать тоненькие ребрышки. Глаша приходила в ужас, а Дарья Львовна, напротив, поощряла.

– Давайте, Федор, покрепче гните ее, посильнее тяните. Пусть растет не такой, как ее матушка, кисейной барышней. Poline! Allez-vous.

Круглые попки, длинные реснички, глазки-бусинки, робкие шажки по камешкам-голышам с поджатыми книзу пальчиками – вот-вот упадут. Глаша не могла налюбоваться на малышей. Серьезный Женька с хитрым азиатским прищуром серо-голубых глаз и нежно-розовая Полинка – вся в мать, такая же озорная придумщица. Федор разговаривал с сыном только по‐китайски, а иногда и по‐уйгурски. Жока капризничал, не хотел отвечать, норовил кинуть привычное легкое русское словцо. Но отец не уступал: разводил руками и мотал головой, и маленький лентяй, кряхтя, повторял предложение уже на китайском.