Книга По степи шагал верблюд, страница 56 – Йана Бориз

– Вот здесь ты прав, – осадила красноречивого свата Аксинья Степановна. – Ну что ж, коли Глашке мил, не буду артачиться.

Покрестили китайца непосредственно перед венчанием, крестным отцом стал тот же Степан, долго и излишне пристрастно учивший своего крестника без ошибок совершать крестное знамение и кланяться. В конце концов сам батюшка Порфирий приказал ему угомониться – мол, Богу все одно, кто едва до ключицы достает, а кто чуть не до лопатки дотягивается, лишь бы душа безгрешной оставалась.

– А с энтим у Федьки все хорошо, не сумлевайтесь, батюшка, – заверил кучер священника, и от процедуры крещения перешли непосредственно к венчанию.

Кажется, Федор и сам толком не понял, чем и зачем они занимались в пузатенькой церкви при непарадно оплывших свечах, но Глафира, окончательно пришедшая в себя после треволнений, сияла свежестью и мягкой теплотой, ее нежные губы шептали вслед за батюшкой непонятные слова, а ресницы вздрагивали, как испуганные мотыльки при приближении случайного прохожего. Спокойствие и уверенность разлились по фарфоровым щекам, окрасили их счастливым румянцем. Значит, все идет правильно, теперь все будет хорошо. Раз Солнце так хочет, пусть толстый батюшка в черной хламиде поет гнусавые песни и размахивает масляной лампадкой. Если его Солнце захочет, даже луна может пуститься в пляс, и ничего ей за это не будет. Лишь бы Глаша была счастлива. По окончании службы Карп со всей силы жмякнул новобрачного по плечу:

– Молодец, Федька, сурьезный мужик! Будешь любимым зятьком. Никому в обиду сеструху не дам, ну и тебя заодно.

Перед церковью поджидала запряженная двуколка. Верные боевой дружбе Гринька с Колькой упросили родителей и притащили всякий свадебный скарб: пестрые дорожки, чтобы жениху с невестой выходить из храма, шутовские бубенчики и попоны для лошадей, расшитые конверты, в которые сложили леденцы, пряники, комья спекшегося сахара, похожие на волшебные самоцветы, и твердые, как деревянные, баранки. А Федор, стесняясь, принес три жмени риса и вывалил поверх леденцов, чтобы рисом тоже посыпали счастливые новобрачные головы.

– Ради богатства, – пояснил он, краснея.

– К богатству, – привычно поправила Глафира.

Из церкви поехали к Шаховским обустраиваться во флигельке, в той самой комнатке, которую Федор давно уже превратил в столярный цех. Но здесь поджидал первый из приятных сюрпризов.

– Вы отныне до весны будете жить в новых комнатах, а потом займетесь собственным домом, – сказала Елизавета Алексеевна, почему‐то нарядившаяся в темно-зеленый шелк, как будто собиралась на званый ужин, – а пока давайте отпразднуем бракосочетание. Прошу всех в столовую.

Она распахнула двустворчатые двери столовой, куда работники ходили лишь по служебной надобности, и изумленные Глафира с Федором увидели накрытый праздничный стол с белой кружевной скатертью, серебряные подсвечники с благородными витыми ножками и букеты горделивых хризантем по соседству с прозрачным фарфором. Глеб Веньяминыч и Дарья Львовна наперебой славословили молодоженов. На их лицах счастливые улыбки, как будто сами во второй раз поженились и принимали поздравления. Растроганная до слез Глафира схватила за руку Елизавету Николаевну и стала покрывать ее поцелуями. Розовым колобком подкатилась беременная Дарья Львовна, вся в легкомысленных рюшечках, начала успокаивать рассупонившуюся[41]невесту, переминаясь с ноги на ногу, как маленький смешной гном, рядом с рослой Глафирой, казавшейся еще выше в строгом сером атласе. Та умудрилась ухватить и ее руку тоже и стала лобызать обе женские руки по очереди: старую, мягкую, как изрядно потрудившаяся фланель, и молодую, пухлую, с въевшейся краской, как у шкодливых малышей. Так и стояли три счастливые женщины со слезами на глазах и с огромной христианской любовью в сердце. А Федор смотрел и думал, что ему несказанно повезло встретиться с этими чудесными людьми, что никакой Сунь Чиан или даже сам губернатор Синдьзянской провинции не сделали бы его таким счастливым.