Книга По степи шагал верблюд, страница 202 – Йана Бориз

Летом 1943‐го атмосфера немножко потеплела, запах безнадеги то ли уже приелся и не так резал нюх, то ли действительно рассеялся, замылся таежными ароматами.

– Я вот думаю прошение подать, чтобы в санчасть перевели. Давай вместе, – предложил однажды Полунин.

– Да не нужны им врачи, – махнул рукой Селезнев, – но все равно давай подадим, чем черт не шутит. Лагерей‐то немерено, среди военнопленных много недолеченных. Авось хоть здесь пригодятся наши дипломы.

– Авось. И я об том же великом русском авосе. – Полунин задорно улыбнулся, солнце лизнуло стекла очков и золотистую кудрявую бороду. – Нам, горемычным, испокон веку, кроме авося, надеяться не на кого.

Прошения бывших полевых хирургов о переводе в санчасть затерялись среди немолотых снопов, некормленых скотов и нелеченых душевных ран. Ну и ладно, не больно‐то и рассчитывали. Немного погодя все же написали повторно. Посмеялись сами над собой, над своей неумирающей доверчивостью, посушили портянки у гудящей печки и пошли спать. Ответа не получили. Забыли.

Вызов к коменданту лагеря стал неожиданным рождественским подарком.

– Твоя фамилия Селезнев? – Грубый мужлан не знал, что в русском языке существует уважительная форма второго лица – «вы». – Говоришь, потомственный врач? Ну-ну… Много нашего пролетарского брата твои шарлатаны на тот свет отправили. У-у-у, заговорщики проклятые! Ненавижу!

– Можно конкретнее, гражданин начальник. – Селезнев по опыту знал, что контуженный начлаг мужик незлой, с ним не стоит кривляться, просто натуга военных лет надорвала и без того хилое душевное здоровье – поматерится и перестанет. Добра от него ждать не приходилось, но и на изощренное лихо у того интеллекта недоставало. Просто пенек безрукий, пожалеть и заслониться.

– Тебя переводят в другой лагерь, в санчасть, будешь блатовать в тепле.

– Правда? – Селезнев не поверил собственным ушам и глупо заморгал.

– Правда, правда. У тебя там свояк, что ли? Кто‐то петропавловский хлопочет, мол, жил с тобой в одной деревеньке.

– В селе.

– Что?

– В селе Новоникольском. Я оттуда родом. Кто бы это мог быть?

– А черт его знает. Короче, собирайся.

Так он оказался под заботливым крылом Валентина, а еще через два месяца туда же прибыл и его спутник – проверенный и на поле боя, и в душных застенках доктор Полунин. Но к этому радостному событию приложил руку уже сам Михаил Антонович. Полковник контрразведки Смирнов с его воспоминаниями о процветающем дореволюционном селе с чистеньким лазаретом, где какой‐то доктор Селезнев не раз спасал от смерти его отца, китайца Чжоу Фана, тут ни при чем.

В лазарете с приходом докторов появились белые халаты, отстраненный запах хлорки и профессиональная холодность. С больными разговаривали на «вы» и по имени-отчеству, иначе не умели. С азартом брались за сложные случаи, потихоньку обрастали книжками, справочниками и атласами. Совсем как в маленькой сельской клинике. Наверное, в такой работал когда‐то сам Чехов или его многочисленные герои-доктора. Приписанный к лагерю фельдшер, увидев такое рвение, стал все чаще отлучаться на охоту, а в лазарете старался дальше шкафчика с папками не соваться. Он, честно признаться, робел показаться несмышленышем рядом со своими учеными помощниками, поэтому предпочитал лишний раз не вступать в контакт. Больные обихожены – вот и здорово. Начлаг Валентин Иваныч молчаливо одобрял подобную тактику, ни разу не поинтересовался у медиков, где же их коллега, а если видел, что тот на месте, вовсе обходил лазарет стороной.