Книга По степи шагал верблюд, страница 201 – Йана Бориз

Все перевернулось в один миг. Окружение, плен, нелепое предложение пойти медбратом в немецкий госпиталь, долго и с трудом формулируемый отказ с обязательной позой оскорбленного светила медицины, веселая усмешка гестаповца. Понял, гад, все понял. И посмеялся над русским врачом, мол, куда тебе со свиным рылом штопать солдат Третьего рейха, коновал ты славянский. Две недели изматывающего ожидания за колючей проволокой, снова короткая битва, которую удалось посмотреть со стороны, даже не посмотреть, а послушать, и опять лампа в глаза, каземат. Теперь допросы стали долгими, ответы не приходилось составлять на чужеземном языке, но и позы он выбирал не горделивые, а униженные.

– Нет, не вступал в контакт… Да, предлагали… Нет, не хирургом, а санитаром… Да, отказался…

Сперва прострелила мозг обида, что отправят в тыловой госпиталь, под надзор энкавэдэшников, что заберут интересные операции, радость дарить жизни – часы, дни, годы. Он запротестовал, не обдумывая слов, впопыхах подбирая неуместные аргументы. Говорил не о том, что фронтовикам нужны опытные хирургические руки, а о том, что военный опыт – ценнейший материал для науки, забывал подперчить слова патриотизмом и антифашистскими лозунгами, зато упоминал недостаток медикаментов и персонала в госпиталях. Глупо высказывался, в общем. Но недолго. Потому что осекся, съежился под холодным душем истины. Нет, не будет ни звездных операций, ни провальных, ни вообще каких‐либо: он поедет на каторгу. Будет валить лес своими умными, чувствительными к чужой боли руками. Вот и вся карьера, статьи в медицинских журналах, бесчисленные благодарности пациентов и признание коллег. И жена, вздрагивающая птицей где‐то далеко-далеко, на краю географии, где, к счастью, еще не слышали грохота разрывающихся снарядов. И дочка с длинными медными волосами, и пухлощекий сынок. Если бы его догнала шальная пуля, или полуторка наскочила на мину, или залетный «мессершмитт» вдруг испражнился не довезенными до точки назначения снарядами, это все было бы не так обидно, как каторга.

– Подожди, скоро все еще может наладиться. Смотри, сколько вокруг раненых, им же врачи нужны, – шептал коллега хирург Полунин, наматывая портянки.

– Им уже ничего не нужно, – зло выплюнул Селезнев. – Врачи солдатам нужны, а этим лишь бы жопа своя в тылу не пострадала.

– Разберутся, война еще не закончилась, а для нас вообще не закончится. В тыловых госпиталях тоже толпы нуждаются в медпомощи.

– Что им солдатские слезы? Что раны? Они ветеринаров поставят у стола, лишь бы никто не заподозрил в сношательстве с… нами.

– Вот именно, поэтому побереги свою жопу, она тебе еще может пригодиться. На каторге тоже люди живут. – Полунин подышал на очки, прикрученные к дужке изолентой, протер их подолом исподней рубахи и пошел строиться, требовательным жестом призывая Михаила заткнуться и следовать за ним.

И понеслись пасмурные дни, похожие друг на друга, как недоношенные сизые близнецы, которым и жить‐то не положено, а все равно приходится вытаскивать, мучить ничего не понимающие тельца, не видавшие радости маленькие неоперившиеся души. Может, случится чудо, но, скорее всего, через три-пять дней хмурый доктор констатирует смерть. Так и с этими днями на лесоповале: где‐то глубоко-глубоко теплилась слабенькая вера, даже верочка, что еще будет подобие улыбки в его жизни, но самый вероятный исход – бесславная кончина.