Книга По степи шагал верблюд, страница 107 – Йана Бориз

Значит, свадьбе быть. Никто ей не поможет. Эх, если бы можно было найти работу, она бы пешком ушла. Но теперь в степи богатых не осталось, батраки никому не нужны. Говорят, при новой власти женщин станут на службу брать, но до этого еще дожить надо, а Идрис за ней приедет уже этой осенью, если не раньше. Может явиться в любой момент и потребовать свое, и тогда эти тяжелые рубашки станут последними, что она намыла в отчем доме.

Она покрепче ухватила лохань и запела: от песни и мысли дурные разбегутся, и дорога побыстрее закончится. Осталось взобраться еще на один холм, и она услышат приветственный крик Сарыкула.

– Давай помогу. – Чья‐то крепкая рука взяла лохань из ее рук. Айсулу растерялась. – Здравствуй, красавица. Почему одна ходишь, разбойников не боишься?

Она испуганно схватилась за платок, стала его перевязывать, чтобы прикрыть лицо. С ней разговаривали по‐русски, а собеседник вроде азиат: широкие скулы, туго обтянутые смуглой кожей, узкий разрез глаз, но сами глаза светлые, серые, цвета хрустальной воды. Удивительный взгляд, завораживающий.

– Или ты русского не знаешь? – Он по‐своему оценил ее молчание и попробовал сказать то же самое по‐казахски, получилось смешно: заднеязычные согласные не выходили, как положено, а мягких и твердых гласных он вовсе не различал.

– Знаю, знаю. – Она поспешила исправиться. – Я окончила пять классов. И читать умею, и писать.

– Ай молодец, карындас[77], – похвалил он, снова заставив ее улыбнуться неумело произнесенному «қ»[78].

Она уже разглядела и гимнастерку, и нашитую на рукав красную звезду. Из красноармейцев. А ее отец сочувствовал басмачам. И… жених тоже.

– Мы возле вашего аула остановились, будем лениться несколько дней. Товарищ ранен, – пояснил он зачем‐то.

– А… хорошо. – Ей жутко не хотелось, чтобы такой воспитанный и симпатичный джигит принял ее за недалекую аульчанку. – А с отцом вы уже познакомились? А с братом? Меня Айсулу зовут. А тебя?

– Евгений. – Ее открытость и удивила, и обрадовала. – Мы хотели бы кое‐что из продуктов купить, можно с твоим отцом поторговаться?

– Конечно. – Она радостно кивнула, и они пошли бок о бок к аулу, разговаривая о всякой ерунде, как будто знакомы давным-давно, как будто в степи не бушует скрытый пожар контрреволюции, а из оврага не наблюдают злобные глаза сплетников.

Евгений легко нес ее лохань и рассказывал о себе, о жизни в петропавловском селе, о том, как сражался за Бухару, о друзьях. У него жизнь выдалась интересной, яркой: плавал по большим рекам, гостил в далеких городах. Айсулу заслушалась. Уже дошли до дома, а расставаться не хотелось.

– Я бы тоже мечтала посмотреть, как люди живут в других землях. А… – Живые любопытные глаза спрятались, не отрывались от жухлого кустика верблюжьей колючки. – А… а правда, что при новой власти женщины тоже будут работать наравне с мужчинами и не будет… многоженства?

– Да. Правда. Ни классовых различий не будет, ни национальных. – Он говорил заученно, как в листовках пишут, ничего нового. Но ей нравились не слова. Впервые она попросту беседовала с парнем о важном на равных, как будто она тоже из его стаи.

Вечером Айсулу пришла к красноармейцам в лагерь вместе с братом. Они принесли обещанную муку и барашка, бурдюк с кумысом, а она прихватила узелок с куртом и баурсаками – это не товар, а угощение.