Книга Жирандоль, страница 213 – Йана Бориз

Двери в общежитии висели больше для порядка, чем от злых людей, поэтому Ася нацепила на себя все украшения, да и вообще все ценное, чем обросла в самостоятельной жизни. На шее у нее болталась превращенная в подвеску одинокая жирандоль, но под просторной рубахой, чтобы не дразнить. Кольцо, обязательный атрибут счастливой замужней женщины, – на палец; трофейную серебряную табакерку, как будто Айбар ей пользовался между делом, – в багаж; часики, купленные еще до войны, – на тонкое запястье. Вот и получилась небедная келин.

Лето доедало последние теплые денечки, торопилось накрутить бочковых солений, насушить грибов. Ишим дышал спокойной уверенностью в завтрашнем дне, и годе, и веке. Вот бы людям толику его безразличия!

Поезд оставил их на пыльной станции и покатил дальше, распевая во всю мощь своей трубы. Платона заранее известили, чтобы ждал, благо в колхозную контору провели телефон и отпала нужда искать рассеянных почтальонов или вредную оказию, которая норовила объявиться, лишь когда в ней нет нужды. Старик встретил их на подводе, хотя пешего ходу до колхоза всего-то с полчаса.

– Наконец-то к нам пожаловали, давно пора навестить старичье! – Он расплылся в улыбке, и Айбар с грустью заметил, что зубов у того осталось по пальцам пересчитать.

Несмотря на возраст, Сенцов продолжал портить последнее зрение в конторе: не отпускали, такого знатного счетовода на примете не вырисовывалось, поэтому и старый председатель Абылай, и его старый помощник по бумажно-торговым делам несли службу, не считаясь с годами. Антонина ковырялась в огороде, ее по выслуге лет отправили на пенсию, но она все равно проводила в детском саду украденный у огорода остаток времени.

– Асечка, радость-то какая! – Тоня понизила голос, как будто могла сглазить беременный живот. – А у меня клубничка поспела, сейчас из погреба свежего молочка вынесу, каймака, поешь с ягодкой, так мама меня учила.

– А меня – бабушка, говорила, что самый изысканный десерт – клубника со сливками. – Агнесса улыбнулась то ли неприкрытой Тониной радости, то ли своим воспоминаниям.

Они прошли в дом, присели в горнице. Ася с интересом разглядывала домотканые половики, стены с заплатками старых фотографий.

– Вы их из дома привезли?

– А как же? Это же все, что у нас осталось. Всего-то несколько штук. – Тоня начала показывать лица на снимках, своих отца и мать, лавку, себя юной возле елки в купеческом собрании. – Это огрызки прошлой жизни, да мы о ней и не жалеем. Просто храним для воспоминаний, – оправдывалась она.

В горницу вбежал запыхавшийся хозяин с бутылкой чего-то рубинового и даже на вид вкусного:

– А что же мы сидим как неродные, давайте есть, пить, веселиться! – Платон затопал, подгоняя гостей к столу, зыркнул на жену, и та взвилась, как молодая, юркой синичкой запорхала по полкам.

– Давайте я вам помогу. – Агнесса тоже вскочила, забежала за печь и вдруг осела, придерживая левой рукой лавку, как будто та шаталась. – Что это? – Ее отекший палец указывал на потемневшую деревянную кесешку, меньше прочих в ряду: на выпуклом боку красовался искусно вырезанный герб – перечеркнутая стрелой буква «ш». – Что это… чей герб?

– Да… так просто на глаза попался, я и запомнил. А что? – Сенцов насторожился, его голос звучал глухо и вкрадчиво. Под руку подвернулись очки, он надел их на всякий случай, чтобы ничего не пропустить.