Книга Жирандоль, страница 138 – Йана Бориз

Если бы у Сенцова спросили, какие годы самые счастливые в его непростой жизни, он, не сомневаясь, назвал бы именно эти, казахстанские. С утра до вечера голова и руки заняты трудной, но нужной работой, а с вечера до утра – любимой женщиной. Не о чем жалеть, нечего хотеть.

Осенью 1939-го Степан, которого давно выбрали звеньевым и у которого на зависть Платону с Антониной родились уже в Казахстане трое замечательных детенышей, а всего у них с женой насчитывалось аж шестеро, целый отряд, собрал вечером соседей у себя в бане.

– Тут во че, хлопцы… – Он плеснул воды на печку, и собрание утонуло в клубах березового пара. – К нам у колхоз, матюхин корень, заключенных визначили.

– И че, какое к нам касательство?

– Да ниякий! – Степан беззлобно рассмеялся. – Разом отныне совхозовать будем.

– Есть дело, – пробасил невидимый в пару Кондрат. – Тебя, дядь Платон, полностью на лавку и бухгалтерию переведем, ты мастер счетоводить. Тебя, Степан, звеньевым над молодняком назначим. А меня – помощником председателю.

– Глядь-ка, начальниками, что ль, будем?

– А че? Це мы поганее других? – Степан схватил березовый веник и начал охаживать свои бока, спину, плечи. – Ну-ка, задайте-ка!

– А почему к нам-то? Вдруг тут подковырка какая? – подал голос молчавший до этого Яков.

– Ясно-понятно. – Платон открыл дверь, пустив в натопленную баню холодного полынного ветра с ауканьем преющей капустной ботвы и скорого дождя. – Раз надо, то пусть. Арестанты тоже люди. Больше рабочих рук – больше выработки.

– И то, они ж те же, шо и мы. Просто партии потребна дешевая рабочая сила, то бишь бесплатная вовсе. Отсель и заключенные. – Степан понизил голос, хоть в их узкую компанию чужие и не допускались.

– И мы могли бы стать заключенными, если бы вовремя не подрядились переселенцами, – хохотнул Яков. Остальные грустно и согласно закивали.

О начале войны им сообщил филин. В субботу 21 июня 1941 года Сенцовы сидели под яблонькой – маленькой, но цепкой. Ее посадили два года назад и с опаской следили, примется ли, переживет ли лютые зимы. Ничего, справлялась, деревья не хуже людей понимали, что надо приспосабливаться. Платон присел на борт старательно окопанной лунки, вытер пот.

– Ой, гляди, Платоша, что это? – вскрикнула Антонина, указывая пальцем под разошедшийся голубоватым облаком куст целебной облепихи.

– Где? Не вижу. – Сенцов к старости стал близорук.

Он встал, подошел к комку земли, на который указывала жена, и разглядел умирающую птицу. Присев на корточки, взял в руки. Пернатая голова испуганно дернулась и обмякла. Беспомощное крыло конвульсивно вздрагивало, задевая ласковыми перьями унавоженную землю.

– Это не к добру… Птицы умирают – это к беде. – Тоня печально сложила ладони в молитвенном жесте, будто это могло уберечь ее семью.

– На нашу долю вдоволь бед уже выпало, хуже не будет.

Они похоронили филина за селом, подальше, вроде бы отводя невидимую беду. И яму Платон выкопал поглубже, с одной стороны, чтобы собаки не вырыли, а с другой – все-таки зря Тоня про эту примету вслух сказала.

Ничего не помогло: наутро Гитлер бомбил Киев.

Сенцов не причислял себя к старикам, но в пятьдесят шесть на фронт не брали, и армия не нуждалась в выходцах из дворянских и купеческих семей. Он, честно говоря, и сам забыл, что отец его когда-то числился в купеческой гильдии, но бумаги все помнили, за всем следили.