Книга Жирандоль, страница 104 – Йана Бориз

Старенький плед развалился на шахматную доску, посредине лежали скомканные рубахи, юбка, рейтузы, кружка и детский тулупчик, из которого выглядывал темный угол иконы. Из-под одежного вороха поползла к земле шуршащая газетная улитка. Вихрастая баба нагнулась под самый локоть мужа и выхватила кулек, спрятала за спину. Красноармеец подошел сзади и молча начал выворачивать ей руки.

– Сухари, товарищ начальник, – отрапортовал он.

– Отдай. А мазню забери. Нехер! – Он отвернулся, а боец распеленал пожитки, выпростал икону и деловито зашагал прочь.

Баба зажала рот рукой, а командир продолжал голосить:

– Ножи, топоры, вилки имеются?

– Нет, нет, – забулькало со всех сторон.

– А сейчас проверим.

Побледневший Арсений Михалыч дисциплинированно стоял в первом ряду перед самым лицом грозного крикуна и прижимал к груди чемодан с примотанным намертво скрипичным футляром. Ольга переминалась рядом с одного каблука на другой.

– Фигурально выражается, творчески. – Она завистливо прищурилась и почти улыбнулась. – Его бы на сцену.

– Это что за распиздюлька? – Ее одобрение не осталось незамеченным.

– Ольга Ростиславовна Белозерова. – Имя от – чеканилось громко и звонко.

– Какого хрена? – Вопрос прозвучал деловито, видимо, Тимофей ждал внятного ответа.

– Отдел наглядной агитации, коммунистка с 1912 года.

– У… напугала. – Тимофей презрительно выпятил губу, но голос дрогнул и удивил очередным матюкальным шедевром. – А это кто? – Он указал на Корниевского разделенным надвое тяжелым подбородком.

– Это со мной.

– Что с тобой? Спит с тобой? Боец! Погляди, что у этой контры с чемоданом!

Арсений напружинился, костяшки пальцев побелели.

– Не надо. Это скрипка. – Он рассудил, что от бесславной битвы проку не будет, надо попытаться выплыть в очередном омуте.

– Ха, скрипка!

– Да, скрипка. – Ольга выступила вперед, уперла руки в боки, бедра заплясали гневный танец. – Он мне аккомпанирует. Мы агитбригада. Я пою.

Тимофей уже открыл рот, чтобы гаркнуть очередную непристойность, но Белозерова заткнула его звонким и бравурным «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног». Она пела вдохновенно, голос покрывал и вагоны, и склады, и одурманенные ожиданием обнаженные головы. Люди потянулись, застыли, кое-кто начал подпевать. Ольга требовательно посмотрела на Арсения, тот быстро расстегнул футляр, вытащил скрипку и начал подыгрывать. Если бы великий Антонио Страдивари знал, где и перед какой публикой будет звучать его инструмент!

После «Марсельезы» понеслись «Смело, товарищи, в ногу», «Веди ж, Буденный, нас смелее в бой» и напоследок, глядя на раскрытые черные рты вагонов, «Наш паровоз, вперед лети». Арсений опустил смычок, внутри теснились неуместность и унижение. Наверное, умереть стало бы лучшим решением, чем такой позор.

– Хорошо поешь, – уважительно сказал Тимофей, оценивающе оглядывая певунью от каблучков до кокетливой шляпки.

– Я перед Луначарским пела, и перед Калининым. А с Бубновым мы бок о бок работали. И пели. Знаешь такого?

– Ладно, хватит хер дрючить. По вагонам! – Тимофей отвернулся от раскрасневшейся Ольги и спешно убиравшего в футляр скрипку Корниевского: – По-о-о ваго-о-онам!

Новый состав оказался товарняком, грубо сколоченные доски не пропускали ни воздуха, ни света, но плененная перронным концертом публика предоставила Ольге с Арсением злачные места в углу, подальше от поганой дырки в полу, да и вообще народ загружался в вагоны в приподнятом настроении: всем хотелось наконец-то добраться до нулевой точки, пусть в пустыне, пусть в Сибири, пусть в снегах, но лишь бы не ждать в неизвестности. Пусть уже поселение покажет свое лицо. Или жопу.