Книга Странная смерть Эдика Мохова, страница 111 – Инна Балтийская

– Да откуда? – растерялась Анна. – То есть если только Зои, она со мной вместе училась.

– Притащи-как все альбомы, которые у тебя завалялись, может, еще кого-то найдем. Да, Катю Мошкову можно в Инете отыскать и показать прямо с телефона. Но не хотелось бы… актриса сразу внимание отвлечет от сути вопроса. Ладно, давай взглянем, что у тебя найдется.

Анна сказала, что большинство фоток забрала к себе мать, и попросила меня тоже принять участие в поисках. Мы вместе пошли в спальню ее матери. Уже на пороге оттуда пахнуло затхлостью. Толстый слой пыли на полу, тумбочке и подоконнике, вымытые только снаружи окна говорили сами за себя – уже много лет здесь не убирали и не проветривали. Вернувшись в этот дом, Анна даже не заглянула сюда…

– Ань, я сейчас хотя бы полы протру, а то мы тут задохнемся, – мягко сказала я, выходя в коридор. Она вышла следом.

– Осуждаешь, что я так к матери отношусь? – В голосе был явный вызов.

– Тебе ее не жаль? – не оборачиваясь, спросила я, задумчиво оглядывая прихожую в поисках щетки. – Она ж не от хорошей жизни запила.

– А она меня пожалела? – Кажется, Анна снова была на пороге истерики. Вот зачем я с ней вообще связалась, почему не слушаю умных людей? – Я с братом с рождения дружила, я сама чуть тогда не свихнулась! У нее горе, это понятно, а у меня что? Радость и веселье? Почему она наплевала на мои чувства?

Ее тон становился все выше, визгливые звуки словно впивались в висок. Я развернулась и отвесила ей смачную оплеуху. Вот так надо гасить истерики, удовлетворенно подумала я, когда наступила долгожданная тишина. И вдобавок треснуть Анну мне хотелось уж очень давно.

Она молчала довольно долго, глядя куда-то в сторону, затем прошла мимо меня, глядя в пол, достала из какой-то потайной дверцы швабру, намочила ее прямо под кухонным краном и пошла в спальню матери. Я вернулась на кухню и налила себе еще чаю. Все, хватит потакать истеричке. Я согласилась ей помочь, причем бесплатно, но я не нанималась к ней в психотерапевты, и постоянные истерики у меня уже давно в печенках. Если я сейчас вспомню все свои потери и начну, как Анна, себя жалеть, никому мало не покажется.

А впрочем… может, я тоже слишком сильно себя жалею? И Анна вызывает у меня такое сильное раздражение именно потому, что в ней, как в кривом зеркале, я вижу свои собственные, слегка увеличенные, черты?

Сколько слез я выплакала после гибели мужа, которого давно разлюбила? Я ведь не его оплакивала, а себя, свою наивную любовь, свои напрасные жертвы. Сколько моих истерик выслушала беременная подруга Маша, которой стоило бы поменьше волноваться? Возможно, я виделась ей таким же эгоистичным монстром, как Анна, но она слишком любила меня, чтобы высказать все в лицо. Ну что же, спасибо новой знакомой. В зеркало я поглядела, отражением глубоко опечалена, попытаюсь исправиться, пока окончательно не осточертела своим близким.

Примерно через полчаса я вернулась в чисто вымытую и даже проветренную комнату. Запах гнили никуда не пропал, но привыкнуть к нему оказалось несложно.

Анна доставала из ветхого шкафа и бросала на пол все новые толстенные альбомы с фотографиями, затем оттуда выпали, радостно планируя в воздухе, несколько листочков в клеточку, исчерченных синими чернилами. Я нагнулась и подняла один, с недоумением уставившись на расползающиеся в стороны буквы. Писал вроде бы не ребенок, но что за почерк? На листке красовалось всего одно слово: «НЕНАВИЖУ», но сколько раз его написали? Десять, двадцать, сто? Буквы наползали друг на друга, иногда пищущий так нажимал на ручку, чтобы она прорывала бумагу, но не останавливался, снова и снова писал все то же слово, как какой-то крик души.