Книга Охота на волков, страница 284 – Валерий Поволяев

– Слышал, – произнес Сергеенко с деланным сожалением, он хоть и собирался завтра поехать на хутор, но ехать ему не хотелось… И вообще, в ближайшие две недели он никуда бы не поехал.

– И чего ты слышал? – строго спросил начальник.

– То, что без команды из Краснодара на хутор – ни-ни.

– Правильно. Как немцу в партизанскую зону – только по команде.

Если бы Сергеенко вздумал побывать на хуторе и проверить у Бобылева документы, неизвестно, чем бы такая проверка закончилась. Скорее всего, вряд ли коллеги из райотдела увидели бы своего сотрудника – тонконогого капитана в растоптанных кирзовых сапогах, живым, Бобылев не выпустил бы его из хутора…

Параллельно сотрудники Головкова искали в горах трупы Лизки Фирсовой и ее несчастной подруги. И нашли. Трупы уже начали разлагаться, над каменными рсщелинами висел сладковатый, вызывающий невольную тошноту дух, вились вороны, жадно щелкали костяными ртами, вздыхали – знали, что вряд ли им удастся забраться в каменную глубь и отведать тухлятины, а вот мелкие зверюшки, хорьки да лисы, те проделали к трупам дорожку, понемногу объедали их, дрались между собой из-за какого-нибудь куска, по-собачьи тявкали, рычали, но поскольку были сытые, до крови дело не доводили. Звери – не люди, друг дружке зла не желали.

Лапик обрисовал место, где были убиты девушки: он слышал от Бобылева, что их положили на пикнике, и полянку ту, пикниковую, знал; от Федорчука тоже слышал кое-какие подробности, тот откровенно хвастал своей причастностью к происшедшему…

В городском управлении милиции находилось заявление Лизкиной матери о пропаже дочери, кроме того, она просила помочь ей деньгами, поскольку старушке не на что было содержать своего прожорливого внука… Начальник управления попросил Головкова разобраться с заявлением.

Заявление пенсионерки Александры Федоровны Фирсовой легло в уголовное дело, возбужденное в день ликвидации «Горной сосны».

Поиском трупов занимался Шуня и справился с заданием блестяще – у него вообще обнаружились способности ищейки… С тремя сотрудниками он приехал на поляну, обезображенную крупным черным кострищем, зажал пальцами нос и спросил у спутников:

– Чувствуете, какое амбре висит в воздухе?

Те тоже зажали носы, угрюмо глянули на Григорова. Потом один из них, пожилой старшина, ответил за всех:

– Дохлой собакой пахнет!

– Вовсе не собакой – людьми, – возразил Григоров, велел младшему лейтенанту в серой пятнистой форме: – Собери вещдоки около кострища… Видишь их? Вон шкурка от колбасы, вон пустая бутылка, вон бумага… все собери! А вот тут вырежи кусок дерна, – он показал ногой на бурые пятна, отпечатавшиеся на короткой жесткой траве – это была Лизкина кровь, – дерн, по-моему, пригодится следствию. А вы… – он повернулся к двум другим милиционерам, – вам надлежит выполнить генеральную задачу: достать из расщелин то, что осталось от трупов, и завернуть в целлофан. Один труп находится вот в этой расщелине, – он безошибочно подошел к краю каменного колодца, в который была сброшена Лизка, – другой вон в той. – Он указал на расщелину, в которой лежала Инна.

Проявил Григоров и следовательскую смекалку – точно высчитал и восстановил картину того, как были убиты Лизка Фирсова и бухгалтерша Инна.

Головков ходил озабоченный, его теперь часто вызывали в городское и краевое управления внутренних дел – «для согласований», раньше звонили по телефону и давали накачку, давили, требовали, грозили поснимать с погон звездочки, а сейчас, когда банду ликвидировали, начальство говорило ласково, Головкову даже намекали, что он достоин премии в размере оклада, подполковник на это реагировал по-своему: у него мрачнело, делалось тяжелым, чужим лицо, он отводил глаза в сторону и в такие минуты старался больше молчать, чем говорить.