Книга Охота на волков, страница 155 – Валерий Поволяев

К усадьбе подъехали на двух машинах, на двух «Жигулях» ашотовского пополнения – «баклажане» и «гранте», остановились в пятидесяти метрах от дома Багдасарова. За рулем остались Федорчук и Лапик, сам вызвавшийся на дело, хотя его никто не принуждал идти куда-либо, он вообще притих после выволочки, устроенной ему Бобылевым (Бобылев поступил с ним жестко, выдернул из кобуры нож и ткнул Лапику в горло острием: «Если еще раз, поэт, родишь глупость, как родил во время застолья с Шотоевым Султаном, и будешь молоть языком почем зря, я тебе не только горло перережу – я тебе голову отрежу, понял?» Лапик испуганно просипел, закатив под лоб белые глаза: «Все понял». – «То-то же…»).

Пыхтин, Бобылев и Рябой выбрались из машины и растворились в темноте.

В наружной охране у Армена находился толстый неповоротливый боевик по кличке Ухо. Никто не знал его фамилии, да он и сам, наверное, забыл свою фамилию, поэтому все обращались к нему только по прозвищу: Ухо да Ухо.

При всей своей неповоротливости и ожиревших плечах Ухо обладал железными мускулами и необычайной жестокостью – в нем не было ни капли жалости, ну буквально ни грана. Жалость не была просто предусмотрена ни его характером, ни его организмом.

Ухо лежал на старой продавленной тахте, вынесенной во двор, и смотрел в глубокое черное небо. Тахта была изношена донельзя, толстые, скрученные из добротной стали пружины врезались ему в бок, тревожили, и Ухо, морщась болезненно, ругал своего скаредного хозяина:

– Вот смесь армяшки с мотоциклом! Денег от пуза, а на нормальную кровать, с панцирной сеткой не может раскошелиться… Ка-азел!

Кровати с панцирной сеткой давно уже не выпускались, но у толстого боевика осталась память детства – когда-то, в далеком далеке, он спал в бабушкином доме на кровати с панцирной сеткой, ощущение у него осталось сказочное: мягкая сетка подбрасывала его вверх, внутри возникало ощущение полета, легкости, и Ухо счастливо смеялся, а раз такие кровати существовали в его детстве, то Ухо не без оснований полагал, что их выпускают и сейчас.

– Вот замес мочи с мыльной пеной и печеным говном, – продолжал он ругаться. – Может, кинуть тебе в окно противотанковую гранату?

Противотанковой гранаты у боевика не было, да и не кинул бы он ее никогда. Во-первых, ему лень было подниматься с тахты, во-вторых, кто же его тогда будет кормить? Другого хозяина найти непросто… Ухо жалобно вздыхал, ворочался на тахте, прислушивался к себе, к тому, что творилось у него внутри, и снова вздыхал.

Черное небо было угрюмым, низким, от него тянуло холодом, и Ухо ежась натягивал на себя плед, кутался в него по самый подбородок, сверху накидывал старое пальто с дырками под рукавами и проеденной молью спиной, и все равно от ночного холода его ничто не спасало.

Автомат висел у него на спинке тахты, под рукой, он иногда касался его рукой, словно бы проверял, морщился от холода металла, отдергивал руку и переворачивался набок. Надо бы поспать, перевести дыхание хотя бы во сне, освободиться от дневной тяжести, от груза, давившего на него, от странного тревожного звона, поселившегося в ушах, но спать было нельзя – если хозяин это засечет, то пощады тогда не жди. В лучшем случае Ухо будет выгнан на улицу без всякого пособия, в худшем – убит.