Книга Охота на волков, страница 148 – Валерий Поволяев

Скупая улыбка раздвинула губы Веретешкина, он отрицательно покачал головой.

– Спасибо, товарищ подполковник. Разрешите идти?

– Иди. – Подполковник вздохнул, посмотрел в окно, на редкую золотистую листву, непрочно висевшую на прозрачных, ослабших перед зимой ветках деревьев, вновь подумал о Веретешкине, но в следующий миг отогнал эту мысль от себя: человек знает, что делает. Единственное, что – в помощь ему надо кого-нибудь дать. Может быть, Григорова?

Через несколько минут, чтобы не откладывать это дело в долгий ящик, подполковник вызвал к себе старшего лейтенанта Григорова – веселого, черноглазого, белозубого казака, в чьих жилах явно текла кавказская кровь, – наведался в их род какой-то жгучий абрек, свалившийся с гор, подкараулил молодуху в зарослях и завалил, – Григоров в отличие, скажем, от Ерохова или Веретешкина, был здешним жителем, знал все краснодарские улицы и дворы, входы и выходы, злачные места, щели и чердаки. За легкий нрав и открытость многие в милиции звали старшего лейтенанта Александра Григорова Шуней.

– Не обижаешься, когда тебя Шуней величают? – спросил у него как-то подполковник.

– А чего обижаться-то? Да пусть хоть Горшком величают. Главное, чтобы в печь не сажали.

Григоров возник в двери оживленный, призывно блеснул зубами, будто добрый людоед, готовый перекусить пополам любого, кто не понравится любимому начальству, Головков невольно подумал о том, что этому человеку жизнь дается легко и это хорошо, поскольку нет ненужной борьбы и это сохраняет силы, время остается не только на работу, но и на веселье, и Шуня этим успешно пользуется.

Другой же человек донельзя ослабевает в какой-нибудь ненужной борьбе, пытаясь доказать, что верблюд не способен пролезть в ушко иголки, сходит на нет, теряет вкус к жизни, становится раздражительным, неприятным, и люди понемногу отворачиваются от него. Кому охота иметь дело с брюзгой?

Другой коленкор – Шуня. От него исходят добрые токи, человек, который общается с ним, получает дополнительный заряд.

– Я уже и не помню, отдыхал ты в этом году или не отдыхал? – Подполковник виновато коснулся пальцами виска. – Все в голове перемешалось.

– Еще бы! Столько преступлений – и все на наш район, – сочувственно проговорил Григоров. – Тут не только голова пойдет кругом, но и задница, извините, тоже.

– Так был ты в отпуске или не был?

– Не был.

– И не удастся пока, старлей, понял? Пока мы кое-кого не изловим.

– Не удастся, так не удастся, – спокойно отозвался Григоров, призывно блеснул белью зубов.

– Зато на следующий год получишь двойной отпуск, сможешь поехать хоть в Антарктиду. Времени у тебя будет, как денег в банке.

– Угу, товарищ подполковник, – подтвердил Григоров, – в банке из-под килек. Но не нужен нам берег турецкий, товарищ подполковник, и Антарктида нам не нужна.

– А ты, оказывается, большой поэт, – подполковник неожиданно нахмурился, – певец народов. Вступительных речей, извини, произносить не буду. Ты слышал, что в нашем районе объявилась банда? Если не слышал, то зайди к Ерохову, он тебе кое-что расскажет о ней. А после подключайся к Веретешкину, у него самые свежие трупы на руках, два экземпляра, надо разобраться.

Григоров ушел, а подполковник вновь некоторое время сидел молча, с горьким, болезненно осунувшимся лицом, словно бы боль, которую испытали люди, угодившие под охлест пуль, теперь обрушилась на него, мешает ему жить, мешает спокойно ходить по земле, мешает даже дышать. Никто, ни один человек в Краснодаре не услышал, как звучали эти выстрелы, ни один человек не увидел, как были убиты Попондопуло, Овчинниковы, несчастные воры-прапорщики…