Онлайн книга «Всегда подавать холодным»
|
– Прими мои соболезнования. Он честно выполнил свой долг. – Долг… Разве идет война? – Мне странно слышать от тебя подобные вещи. Управа благочиния, в коей ты имеешь удовольствие служить, занимается уголовными преступлениями! И представь себе, преступники иногда… убивают! И вообще, нам, русским, не надобен хлеб: мы друг друга едим и оттого сыты бываем. Андрей интуитивно понял, что последнее предложение опять было цитатой. – Вновь Ларошфуко? – Нет, это Артемий Волынский. Андрей сделал еще один большой глоток коньяка. Отчего-то вспомнился Ахте, возящийся со щенками мальчишка, слова доезжачего Фрола: «…Барин часто его с собой берет и на псарню, и рыбу удить, и на лодочке кататься. Любит больше жизни своей наследника-то…» – Скажите, отец, – неожиданно для себя начал Извольский, – любили ли вы меня когда-нибудь? Как отец сына? Старик вскинул брови. – Что за странный вопрос, Андрей? Неужели тебе чего-то не хватало? Я много работал, это правда, но служба – это наш долг! Дворянство, чин, государственная должность – это не только право иметь крепостных, привилегии, жалованье, поместья, но и обязанности! У тебя были лучшие гувернеры и преподаватели, ты получил прекрасное образование… – А я хотел отца, – тихо проговорил Извольский. – Я хотел удить с тобой рыбу на нашем пруду или кататься на лошадях, хотел играть с тобой в шахматы по вечерам… А еще я очень хотел прочесть тебе свои первые, довольно глупые стихи… – Андрей усмехнулся. – Ты, разумеется, этого не знаешь, но наверняка помнишь наш старый каретный сарай с чердаком, который сгорел прошлой зимой? Так вот в детстве, когда мне было что-то около тринадцати, я оборудовал на том чердачке себе секретный кабинет… В этом кабинете я много мечтал! Там я совершал смелые военные походы, опасные плавания к берегам Америки и писал стихи… Помнишь ли Вареньку? Дочь Михаила Андреевича? – Как же! Пилюгина! – Точно! Так вот ей я писал стихи! Ни одного не отправил, но писал, писал и писал! – Андрей захмелел, воспоминания лились из него как бражка из рассохшейся бочки. Все копившееся внутри годами нашло наконец выход, и он чувствовал, что ему становилось много легче. – А еще я писал и вам, отец! И тоже не отправлял. Василий Федорович закусил губу и пристально смотрел на сына. – И долго ли ты писал? Письма, стихи эти? – Он наконец улыбнулся. – Долго, отец… Весну, лето и осень, пока морозы не окрепли, до холодов самых. А на следующий год мы в Петербург уехали. – Стало быть, полгода почти. А не задавал ли ты себе вопрос, Андрей, почему чернила в твоей чернильнице не заканчиваются? Извольский поставил на стол бокал с коньяком и рассеянно расстегнул ворот. Отец рассмеялся тихим смехом, встал и махнул сыну рукой: – Пойдем, сыщик! Они прошли в кабинет, где всю стену занимали книжные полки красного дерева, на которых хранилась библиотека – главная гордость старого графа. Василий Федорович достал из кармана ключик, прошел к противоположной стене, снял висящую в золоченой раме картину – портрет матери Извольского – и отпер ключом потайную дверцу. О тайном хранилище за портретом Андрей ничего не знал, он с удивлением смотрел, как отец вытаскивает наружу стопки бумаг, перетянутых атласными лентами разных цветов. Наконец старый граф закончил и, глядя на сына с улыбкой, кивнул на бумаги: |