Книга Всегда подавать холодным, страница 26 – Макс Гаврилов

Извольский молчал. Сцена, описанная Порядиным, была ему знакома. Все героические военные речи, которыми пестрели газеты, и те высокопарные монологи, произносимые в столичных гостиных увешанными орденами генералами, – что общего они имеют с запахом пороховой гари пушечного залпа? С видом оторванных конечностей и раздирающим душу хрипом умирающих? Любой человек, брошенный судьбой в пекло битвы, отойдя от горячки беспощадного боя, думает об одном: «Зачем все это? За что мы убиваем друг друга?» К несчастью для человечества, подобные озарения длятся недолго, и спустя ничтожное время люди принимаются за войну с утроенной силой. Голос Порядина стал совсем тихим:

– Я пролежал во французском госпитале шесть недель. Скажу честно, их хирурги не зря едят хлеб. С меня взяли слово, что я не буду пытаться бежать, и я мог свободно гулять. Генерал Фриан даже ссудил мне небольшую сумму, чтобы я ни в чем не нуждался. Однажды он приехал ко мне и справился, могу ли я поехать с ним, не беспокоят ли меня раны. Я ответил, что чувствую себя хорошо. Карета отвезла нас в соседний городок, где перед ратушей я увидел множество гвардейцев. Генерал сообщил, что меня хочет видеть император.

– Вас? Бонапарт?! – изумился Извольский.

– Да, мой друг. – Порядин усмехнулся и кивнул. Его губы при этом изогнулись уголками вниз. – Я тоже был весьма удивлен. Но генерал объяснил, что императору доложили о доблестной атаке моего эскадрона, и он лично распорядился, чтобы меня представили ему. Никогда не забуду эту встречу. Я ожидал увидеть низкорослого, грубого, дурно образованного плебея с плохими манерами, неизвестно как выигрывающего свои битвы. Он встретил меня за огромным столом, заваленным картами, и что-то писал. Когда он поднял глаза, я забыл все, что слышал о нем ранее… Умный, цепкий взгляд, тонкие черты лица, выдающие непреклонность характера, и волевой подбородок, присущий людям с сильным нутром. Он поднялся, и голова моя сама склонилась в поклоне. Никогда ни до этой встречи, ни после я не чувствовал ничего подобного. Казалось, сам бог войны спустился на землю, и я не в силах не преклоняться перед ним…

Порядин рассказывал медленно, и Извольский не прерывал его монолог. На лице графа блуждала неопределенная улыбка, и создавалось впечатление, что он заново перенесся в то время, время войны, плена и соприкосновения с величием гения.

– Он начал с того, что выразил уважение к нашей армии, чем, признаюсь, расположил меня к себе еще больше. Он поражал знаниями. О наших войсках, командующих, численности соединений, вооружении, количестве пушек. Иронизировал над австрийцами. Указал на ошибки наших армий при Аустерлице, заметив, что на нашем месте непременно разбил бы сам себя. Я недоумевал, зачем он меня позвал, но вскоре все прояснилось. «Знаете, граф! – сказал он спустя четверть часа. – Я не люблю войну. Это грязное и кровавое дело. Сможете ли вы лично передать послание моему брату Александру? К сожалению, он не принимает моих послов и вовсе отказывается от переговоров. Россия и Франция могли бы весьма выгодно дружить. У нас много общего. Мы могли бы перекроить карты Европы».

– Что же вы ответили? – спросил еще более удивленный Извольский.

– А что я мог ответить? Разумеется, я сказал, что не вхож к императору и лично передать, увы, ничего не смогу. – Он усмехнулся.