Книга Судный день, страница 112 – Стив Кавана

Мне не хотелось давить на Фарнсворта. Выглядел он сейчас как просто испуганный старик. Однако то, что Энди могли посадить на электрический стул, представлялось мне куда бо́льшим злом.

– Послушайте, вы сделали несколько фотографий, когда осматривали тело. Бетти сказала мне, что эти снимки были в багажнике машины Коди вместе с материалами дела, но они пропали. Мне нужны эти фотографии, и мне нужно, чтобы вы дали на суде показания по поводу следов на голове у жертвы. Если вы это сделаете, я сумею вас защитить.

– Собираешься переехать ко мне, сынок? Не хочу тебя обидеть, но тебе и самому придется как следует поднапрячься, чтобы остаться в живых.

– Всю жизнь только этим и занимаюсь, – сказал я. – Послушайте, должен же быть какой-то способ, чтобы я смог воспользоваться этими снимками и не впутывать вас в это дело… Ни один из прочих отчетов или фотографий не свидетельствует о таких отметинах на теле у жертвы.

– Сочувствую вашему клиенту. Правда сочувствую. Но я не хочу умирать за него.

– У меня есть друзья в Нью-Йорке. Я могу попросить их прислать целую команду охраны, которая прилетит сюда спецбортом меньше чем через час. Прошу вас…

– Я ни за что не стану так рисковать.

– Выходит, Коди и Бетти погибли напрасно, убийца Скайлар пускай разгуливает на свободе, а Корн поджарит ни в чем не повинного парнишку на электрическом стуле? Вы это мне хотите сказать?

Фарнсворт на шаг отступил, нижняя губа у него задрожала, когда он резко втянул воздух сквозь зубы.

– Вы же были врачом. Разве это не первый долг врача – спасать человеческие жизни?

Он опустил голову. Я едва ли не собственными глазами видел, как этот вопрос гложет его изнутри. Я задал ему отнюдь не риторический вопрос. А очень серьезный. Вопрос, который мы все задаем себе в тот или иной момент. Тот самый вопрос, который подразумевался в исповедальной речи Мартина Нимёллера [41]в 1946 году. Его слова, облеченные в поэтическую форму, теперь украшают несколько музеев Холокоста. Мартин выразился в том смысле, что, когда пришли за социалистами, он промолчал, потому что не был социалистом. Потом они приходили за коммунистами, членами профсоюзов, затем за евреями, а он не был ни коммунистом, ни членом профсоюза, ни евреем, и по-прежнему помалкивал. Последняя строчка не дает покоя моему сердцу.

«А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто мог бы протестовать».

В какой момент ты вылезешь из своей норы? Когда нарушишь молчание?

Вот вопрос, который сейчас задавал себе Фарнсворт. По одежде, висевшей на вешалке в прихожей, и по тому, как был обставлен дом, я понял, что у него есть супруга, которая ему явно далеко не безразлична. Доктор взвешивал риск возможных последствий – в виде причинения ей какого-то вреда и темного стыда, который мог возникнуть, если он откажет мне.

– Я не могу, – наконец выдавил он.

Я задал себе этот вопрос давным-давно. И давным-давно нарушил молчание. Я выступаю в суде за тех, кто нуждается во мне, несмотря ни на что. Это стоило мне всего. Моего брака, моих отношений с дочерью. А совсем недавно и женщины, которую я очень сильно успел полюбить. Правильные поступки тоже имеют свои последствия, как и бездействие. И иногда после них так же тяжело смотреть на себя в зеркало.

Я кивнул. Я понимал страх Фарнсворта. Он имел полное право бояться.