Книга Физрук: на своей волне, страница 40 – Валерий Гуров

Здесь меня поджидала новаяпроблема — отсутствие парковочных мест. Я поймал себя на мысли, что тут парковка хуже, чем на базаре в час пик. Машины стояли везде, где только можно и где они стоять в принципе были не должны: на тротуарах, на газонах, чуть ли не друг у друга на крышах. Даже моему Матизу, этой мелкой консервной банке, никак не удавалось втиснуться хоть куда-нибудь. Естественно, без риска оставить краску на чужом бампере.

Я покружил, попытался сунуться между «Фокусом» и «Солярисом» — но щель была такая, что разве что велосипед бы пролез. Я чертыхнулся и поехал дальше.

Но если долго мучиться, что-нибудь получится — я увидел одно-единственное свободное место. Красота! Думал парковаться, но заметил посередине пятилитровую пластиковую бутыль с остатками какой-то мутной жижи внутри.

Я остановился, выбрался из Матиза. Наверное, кто-то место застолбил? Я подождал минуту, две, полагая, что водила подъедет. Но никто не подъезжал. Только во двор заехала ещё одна тачка, тоже начав тыкаться и мыкаться, ища свободное место.

Вообще беда, конечно: в советское время никто не планировал, что у граждан будет транспорт в таком количестве. И как следствие планировщики не предусмотрели парковочные места перед домами. Проблема. Похоже, что никто особо не собирался её решать. С другой стороны, а как решать? Тут уже кому как повезёт — если двор просторный, то припарковаться легче. Если рядом идёт дорога, то можно встать на её обочине. Вот только в моём случае ни того, ни другого нет.

Поняв, что никто парковаться здесь не будет, я ухватил бутыль и отволок её к мусорке. Вообще в таких делах самый правильный принцип — жопа встала, место потеряла.

Я запарковал Матиз, смотревшийся немного жутковато с поломанным левым зеркалом и разбитыми передними фарами. По-хорошему аппарат надо подделать и двигать, купить себе взамен что-то более серьёзное. Понятно, что на бабки, которые выручишь с продажи корыта, ничего не купишь, но нужно будет присмотреться, какие тут цены.

В этот момент мимо проезжал товарищ на белом седане — китайце, который тоже искал себе место для парковки.

— Володька, Али же ругаться будет? — бросил он, смотря на мой припаркованный Матиз.

— Ты о чём, братское сердце? — я вскинул бровь.

— Да это Али место… — ответил он и поехал дальше.

Я ещё раз взглянул на своютачку. Ну, значит, обломится Али: кто первый встал, того и тапки.

От мыслей отвлёк скрип. Я обернулся и увидел бабулю, катившую за собой тележку, гружённую, как карабахский ишак.

— Внучок, ругаться… Ты молодец, что не боишься, — пробормотала она.

Я хмыкнул, пожал плечами.

— Кто успел, тот и сел.

Бабка покачала головой, пошла дальше, бурча что-то про «наворотили тут, а теперь сами разбирайтесь».

Я закрыл Матиз на сигналку, по привычке проверил — закрылась ли дверь, и потопал к подъезду. Туда же пошла и бабулька с тележкой.

В подъезд вела массивная металлическая дверь, закрытая на кодовый замок. Запертые подъезды — ещё одно наследие девяностых годов. Если до этого в Союзе никому не приходило в голову запирать подъезд, разве только зимой, чтобы холод внутрь не пускать, то начиная с девяностых люди хоть как-то хотели защититься от внешних невзгод по типу «мой дом — моя крепость». Тогда же в большинстве своём появились решётки на окнах, железные двери на замках и вторые металлические двери на квартирах. Спасало это мало кого, но внутреннюю уверенность определённо добавляло.