Книга Невеста для инквизитора, страница 83 – Маша Ловыгина

Завернувшись в тяжелый, слишком длинный для нее халат, она вышла из ванной. Покрывало лежало в кресле, мужчина стоял у окна.

— У вас есть чай. Травяной, — сказала она ему в спину.

Климентий Парр обернулся.

— Я могу сделать сама, — Верушка стянула ворот халата у горла.

— Это было бы здорово, — легко согласился он и улыбнулся. — Мне тоже не помешало бы освежиться.

Он прошел мимо нее, все так же глядя ей в глаза, и скрылся за дверями ванной.

Верушка включила чайник и открыла стоявшую в шкафу банку с сухими травами. Вдыхая из запах, она смотрела в огромное окно на ночной город и слушалашум воды. Щеки ее порозовели, в висках запульсировало. Она едва не выронила банку и, медленно выпустив воздух, облизала пересохшие губы.

Когда мужчина вышел, чай был уже готов. Верушка сделала несколько глотков и, отставив чашку, застыла, пряча ладони в рукавах.

— Ложись, тебе нужно хорошенько выспаться.

— Хорошо. Спасибо. А как же...

— Я буду спать в кресле, — ответил он.

Верушка коснулась губ кончиками пальцев. Ее охватило странное чувство, от которого опять вспыхнули щеки и, кажется, даже уши. Она вздернула подбородок и спросила:

— Что будет завтра?

— Никто не знает, что будет завтра, Верушка. Даже я.

Этого было недостаточно, но она и так знала, что это правда. Он не испытывал к ней ненависти, он...

Сжавшись на самом краю огромной инквизиторской кровати, Верушка слушала, как скрипит кресло под его хозяином.

Ночь входила в самый пик, погружая все вокруг в непроглядный мрак.

Верушка уже проваливалась в спасительную дремоту, когда в ее голове раздался голос Главного Инквизитора:

"Спокойной ночи..."

— Спокойной ночи, — прошептала она в ответ.

...Той ночью он так и не заснул. Ворочался в своей детской постели, то раскрываясь, то вновь кутаясь в одеяло. Увиденное никак не хотело уходить из его памяти, хоть он и не особо понимал, что происходило между его отцом и "той" непонятной ему женщиной. Что-то неправильное, но в то же время притягательное в своей постыдности, бередило его, вызывая болезненный жар и беспокойство.

Когда часы в большой гостиной на первом этаже пробили полночь, он выбрался из кровати и на цыпочках подошел к двери. До этого ему даже в голову не приходило слоняться по спящему дому. Во-первых, по причине строжайшего отцовского запрета, потому что тот был педантом и во всем требовал соблюдения дисциплины и режима, а во-вторых, потому что не видел в этом необходимости. Рассказы о чудовищах, живущих под кроватью или прячущихся в темноте, забавляли его. Подвалы и чердаки не пугали. В их огромном доме, пристройках и саде, пожалуй, уже не осталось мест, куда бы не забрался сорванец Климентий. Если Талли просила его найти какую-нибудь вещь, по случайности забытую непонятно где, она тут же звала его и потом обязательно награждала его какой-нибудь вкусняшкой в виде лакриц или сахарных "петушков", купленных вместе с основными запасами на рынке. И уж точно всегда покрывала его маленькие шалости.

Вот только сейчас, подтянув штаны, взъерошенный и растерянный, он не понимал, куда идет, и зачем. Ноги сами вывели его к главной лестнице, по обеим сторонам которой горели ночники в виде хрустальных свечей. Ни одна половица не скрипнула под его ногами. Но восьмая и десятая ступени от верхней площадки обязательно сделали бы это, не знай он, как правильно пройти. Собственно, достаточно было перепрыгнуть через них, подвиснув на перилах, что он и сделал, решив наведаться на кухню за печеньем или выпечкой, приготовленной Талли.