Книга Жена Альфы, страница 127 – Клара Моррис

Он кивнул, удовлетворенный точностью попадания, и вышел, растворившись в бесшумном пространстве своего дома.

Я осталась одна в огромной, тихой столовой, глядя на его пустой стакан. Его тактика была совершенна. Он не кричал, не ломал. Он парил и окружал. Он создавал мир, в котором все мои потребности были удовлетворены, все угрозы нейтрализованы с высоты, все союзники отрезаны, а все желания становились либо ненужными, либо опасными для других. Он строил вокруг меня не просто стены, а целую атмосферу, в которой единственной точкой опоры было его собственное решение.

И самое страшное было то, что он делал это не из садизма, а из холодной, безупречной логики хищника, видящего всю картину целиком. В его мире, с его высоты, это было самымправильным, самым эффективным решением.

Он строил вокруг меня не просто стены. Он строил новую реальность, просчитанную до мелочей. И мне предстояло найти в ней слабое звено, щель в этом всевидящем взгляде, пока эта реальность не стала для меня единственным небом.

На четвертый день моего заточения ритуал обрел законченность. Как отточенный механизм, как расписание в тюрьме для особо ценных заключенных.

В ровно 19:45 дверь в мои апартаменты открывалась. Не Ирина. Сам Виктор. Он не стучал. Его появление было таким же неотъемлемым элементом вечера, как включение садового освещения за окнами. Он входил бесшумно, его взгляд мгновенно находил меня — обычно я сидела в кресле у окна, пытаясь читать одну из тех безликих книг по садоводству из его библиотеки.

Он не здоровался. Просто смотрел секунду, оценивающе, будто сверяя мое состояние с неким внутренним чек-листом. Потом отводил глаза и шел к обеденному столу, который уже был накрыт Ириной на двоих. Всегда два прибора. Никогда не спрашивая, хочу ли я его компании.

В 19:50 мы садились. Я — медленно, с внутренней дрожью, которую научилась хоронить под маской апатии. Он — с холодной, безупречной точностью, отодвигая стул без единого скрипа. Его движения были экономны, лишены суеты. Движения хищника, который знает, что ему ничего не угрожает в его логове.

Первые десять минут проходили в абсолютной тишине. Звук ножей о фарфор казался оглушительным. Он ел мало, но методично, его внимание было приковано не к еде, а ко мне. Я чувствовала его взгляд на своей руке, на том, как я подношу вилку ко рту, как откладываю хлеб. Он следил за моим аппетитом, как лечащий врач, лишенный эмпатии. Это был не интерес. Это был контроль. Самый унизительный из всех возможных.

Иногда он нарушал тишину. Вопросы были всегда одного типа. Прямые, лишенные подтекста, направленные на физическое состояние.

— Ты сегодня гуляла?

— Доктор был доволен показаниями давления?

— Чувствуешь шевеления?

Я отвечала односложно. «Да». «Нет». «В пределах нормы». Казалось, меня лишили не только свободы, но и права на сложные эмоции, на многословие. Я превращалась в говорящую медицинскую карту.

Но однажды, на седьмой или восьмой вечер, я не выдержала. Он спросил что-то о витаминах, и вместо «приняла» я услышала свой собственный голос, хриплый от недели молчания:

— Тебе не надоело это?

Он поднял на меня глаза, в них не было удивления. Было любопытство, холодное, как сталь скальпеля.

— Что именно?

— Этот спектакль. Ужины. Вопросы. Ты что, думаешь, мы — семья,которая собирается за ужином, чтобы обсудить день?