Книга Мышь и драконье пламя, страница 27 – Агата Лэйми

И, если Коул хотел сделать мне больно, заставив мир внутри разбиться, то он это сделал. Укол ревности к тому, кто вроде бы тебе и не принадлежит, пронзил сердце, заставив замереть, чувствуя лишь, как накрашенные ресницы дрожат.

— Ты с ней спал, — выдохнула едва слышно, прошептав ужасную фразу, которая отзывалась внутри ужасной болью.

Дёрнулся, будто от удара, и вновь принялся сверлить своим самым тяжёлым взглядом в арсенале самых убийственных взоров.

— Тебя-то это почему волнует? — рыкнул, почти не открывая рта, сцепив руки в кармане брюк. — Через месяц я женюсь, как только метка исчезнет с наших рук, ты слышала, что сказал отец.

Вот только боль, горечь и негодование вперемешку с тупой яростью слышались в его тоне так явственно. Подняла глаза, сталкиваясь с его взглядом, полным тоски и печали, такой, что не оставалась без ответа. В душе заныло, видя его потухший взгляд, как у человека, ожидающего свой приговор. Захотелось обнять, дотронуться, разделить эту муку надвое, забрав часть себе, ведь это помогает, да? Когда тебе плохо, так и хочется очутиться в объятиях того, кто тебя любит.

И он придвинулся. Странным, до невозможности нежным жестом заправил выбившийся волос из моего хвоста за ухо, что отдалось внутри теплотой.

— Фиби никогда не интересовала меня, — выдохнул прямиком в мои губы, в очередной раз заставив моё сердце сделать кульбит, рядом с ним оно сходило с ума, пока дракон с несвойственной ему мягкостью, перекатывал мой локон между пальцев, оставив меня и лишив дара речи.

И он женится. Через месяц… как только наша метка исчезнет с рук, оставив после себя лишь воспоминания. Потеряю его навсегда. И всё это останется лишь сном, сладкими, болезненными воспоминаниями, если я не сумею приручить этого дракона, пробраться сквозь чешую и скинуть маски, обнажив своё сердце.

Вот только кто-нибудь наподобие Фиби и сумел бы. А я не знаю с чего начать. Но это всё будет неважно, если Фиби, эта самая Фиби убьёт меня, и тогда уже точно не будет важно, насколько сильно Коул любит меня, потому что из-за этой глупой метки, которую я поставила, он умрёт тоже!

— Нам нужно рассказать твоему дяде о чарах, — подняла взгляд, надеясь, что он не заметит скопившиеся в уголках глазслезы, но он не смотрел на меня и стоял, отвернувшись.

— Не выйдет. Он уехал на неделю на магическую конференцию. И действовать придётся самим.

Я пытался, честно, пытался… и одно время у меня даже получалось не так плохо. Врать самому себе, убеждая в правоте своих мыслей, в том, что всё так и было.

Она умрёт. И следом за ней — я. Потому что глупая мышь с дурацкой, светящейся улыбкой умудрилась попасть мне в сердце и остаться там, будто осколок, что постоянно напоминал о себе невыносимой болью.

Ненавидеть её было проще, чем любить. Правильно. И надуманно.

Превратить в ненавистные все те черты, что трогали сердце, навсегда оставив там крошечный мышиный отпечаток, хотя нет, он не крошечный, огромный и, кажется, заставил принять моё сердце форму этой самой мышиной лапы.

И я мог, чёрт побери, мог отличить её в образе мыши от других. Нет, не по запаху, хотя и он отзывался в душе, переворачивая всё внутри и причиняя невыносимую боль. Она казалась особенной.

И эта дурацкая юбка, короткая, как и у всех девушек в академии, чуть выше колена. И, видя её в толпе, не знал, что хотел сделать больше: сорвать её вместе с бельём или, наоборот, дошить материи, чтобы никто, никто больше не смотрел в её сторону.