Книга Среди чудовищ, страница 76 – Джулия Рут

— Проснулась? Хвала богам…

Я натянуто улыбаюсь ему, он вздыхает и трет лицо руками. Медленно заходит в комнату, тяжело опускается на стул, и так же тяжело на меня опускается его взгляд.

— Я ее уже отругал, — произносит Бьорн. Я смотрю с удивлением — когда это? Только что? Наверное, он не знает, что такое настоящая ругань — после нее редеют волосы и больно стоять.

— Да я и не собирался, — устало произносит Кьелл, и мне становится так стыдно от вида его, что в ругани действительно нет нужды.

— Прости… я не хотела, чтобы ты волновался…

Он улыбается — мягко и очень грустно — и ничего больше не говорит.

… Одну меня не оставляли ни на минуту, быстро лишив остатков стыдливости и неловкости, еще испытываемых в мужском присутствии. Лихорадка выжала из тела практически все, что оно успело накопить за несколько месяцев в лесу — Бьорн с тоской и плохо скрываемой болью скользил взглядом по моим рукам и лицу. Он практически не трогал меня, лишь за редким исключением позволял себе чуткие и бережные касания. Кьелл же напротив, все время тянулся к телу, засыпала и просыпалась я в его объятьях. Такое разное поведение, но почему-то глядя на Бьорна я все чаще ловила себя на мысли, что движут им те же силы и желания. Замечая на себе его взгляд, чернотой неотличимый от колодца, я все чаще ловила себя на мысли, что хочу узнать, насколько в нем глубоко.

— О чем думаешь? — шепчет мне в макушку Кьелл. Его брат только что ушел отдыхать, поручив меня его заботам. Мужчина крепко прижимает меня к груди, и я пыхчу ему в шею:

— Ум… да так… ни о чем…

— Ммм? Точно? Мне кажется, я слышал скрип в твоей голове… Тебя что-то беспокоит?

Я втягиваю его запах — у основания шеи он особенно сильный — и неувереннопроизношу:

— Насчет Бьорна… Я помню, что ты говорил про ревность, что к тебе он не ревнует… но все равно не до конца понимаю, как и что у нас вообще происходит…

Наверное, лучше было бы спрашивать об этом у самого Бьорна, но рядом с ним у меня язык немеет и получается выдавить из себя одни глупости. Кьелл выдыхает мне в макушку и спустя паузу произносит:

— Он действительно не ревнует, потому что в отношении тебя мы равны. У нас… как бы это помягче… равные права на тебя. Нет условно первого или второго, есть просто я и он — и мы равны перед тобой.

— А то, что мы с тобой были близки? Это ничего?

— Это наше с тобой дело. Когда ты будешь готова… прости, если ты будешь готова, это случится и между вами.

— Ясно… то есть близость между нами его никак не трогает?

— Ну почему же… трогает, в известном смысле, — Кьелл фыркает мне в волосы. — Но ему не больно, если ты об этом. Его это волнует, как в принципе волнует все, что касается тебя. Ешь, спишь, умываешься, занимаешься любовью, поешь или готовишь, ругаешься или смеешься — все это трогает в равной степени. Трогает и его, и меня — совершенно одинаково. Когда замыкаешься, важным становится даже то, что другим кажется мелочью.

Я с трудом укладываю это в голову, слишком мало в ней места. В ней всегда умещались лишь простые понятия о том, кто я такая, как буду жить и как умру — а теперь в неё раз за разом пытаются поместить что-то такое огромное, такое всеобъемлющее… словно я пытаюсь постичь суть божества, что непостижима по своей природе. Эти попытки раз за разом проваливаются, но словно бы расширяют меня изнутри — и с каждым разом получается понять и принять чуточку больше.