Книга Грим, страница 94 – Анастасия Худякова

Церковь погрузилась в такую тишину, что в ушах зазвенело. Переосмыслив все еще раз, Роман повернулся и вгляделся в резные отверстия перегородки. Ему было сложно поверить, что тихая, скромная Теодора, старающаяся угодить всем вокруг себя, увидела именно то, что он сам хотел бы показать ей, но не знал, как можно помочь увидеть это человеку, который отказывается смотреть. Сама того не зная, она в точности озвучила его мысли, и это заставило Романа вглядеться в темный силуэт широко раскрытыми глазами. То изменение, которое он почувствовал в ней еще утром, теперь глядело ему в глаза, гордо выпрямив спину. И это было удивительно прекрасное зрелище. Такое, что он прерывисто задышал от охватившего его трепета и желания.

– Я ведь чувствовал, что ты меня как будто боишься. Но не мог понять… Особенно в тот вечер, когда ты случайно оказалась у моего дома.

– Я ехала, не разбирая дороги, потому что была там. В той самой церкви, где все произошло. Но не смогла провести там и нескольких минут. Не стоило этого делать. Но мне так надоело быть такой! Я сама себе была противна. А потом столкнулась лицом к лицу с твоей спокойной уверенностью… и меня охватила такая зависть. Я с трудом могла выносить твое присутствие, потому что ты олицетворял все те качества, которыми хотела обладать и я.

– А потом это прошло?

– Не прошло. Но что-то стало меняться внутри меня. Каждый рано или поздно достигает точки кипения. А недавно… я встретила одного человека, и беседа с ним окончательно помогла мне расставить буквы в порядке алфавита, а не очередной молитвы.

– Я ведь подталкивал тебя к этому. В тот раз, у меня дома. Помнишь, как ты разозлилась?

Оба почувствовали улыбку друг друга. Теодора коснулась решетки, но тут же отняла руку. Она показалась ей горячей.

– Иногда мне кажется, что к этому пониманию можно прийти, только пережив нечто чудовищное, когда то самое Зло схватит тебя за грудки и встряхнет так сильно, что заболят кости, – сказал Роман.

– Возможно, придется попробовать кровь, – прошептала она.

– Ты почувствовала вкус крови не тогда, когда впервые увидела ее, но когда тебе пришлось зализывать собственные раны в полном одиночестве. Вот что было по-настоящему больно. Ее вкус… не забывается. Остается на языке навечно. Но иногда мне кажется, что это своего рода противоядие.

– Ты знаешь, о чем говоришь.

– Да. Да, я в точности знаю.

Роман рывком поднялся и выбрался наружу. Ее дверь все еще была закрыта. Сквозь резные узоры он различил зелень платья и бледные пятна лица и рук. Теодора поднялась, и Роман распахнул дверь ее кабинки. Они замерли, глядя друг на друга как будто впервые. Тени делали ее выше, скулы – острее, а глаза горели так, будто не тонули в полутьме, а были подсвечены янтарным светом изнутри. И он, точно не смеющий сопротивляться этому огню, подался вперед. Она все еще была внутри. Роман обхватил ее лицо ладонями, сместив одну на затылок, как будто боялся, что этот блеск исчезнет, и отчаянно хотел, чтобы это сияние жило лишь для него.

Он успел подумать о том, насколько должны быть мягкими и теплыми ее губы, прежде чем поцеловать ее. Они оказались горячими, словно все слова, что она сказала ему в тишине исповедальни, обожгли их правдой, которую прежде надежно запирали внутри. Не отрывая своих губ от ее, он шагнул в кабинку и улыбнулся, потому что никогда не посещал церкви, но теперь впервые чувствовал, будто вступил в свои права.