Книга Грим, страница 71 – Анастасия Худякова

Теодора почувствовала себя так, будто он влепил ей пощечину. Она вздернула подбородок и порадовалась хотя бы тому, что глаза были на удивление сухими.

– Ты просто мерзавец, Баглер, надеюсь, ты это знаешь.

– Даже если забуду, ты напомнишь.

– Да. Я много чего могу тебе напомнить. – Она подхватила вещи и распахнула дверь. – В том числе и то, что с друзьями так себя не ведут!

– А мы и не друзья, Холл. Ты работаешь под моим руководством, и я принимаю решения, которым ты подчиняешься, а не наоборот.

Она замерла на секунду, не веря своим ушам. Теодора плохо видела его лицо, скрытое в тени. Но это ей было и не нужно. Она прекрасно могла представить его отчуждение.

– Иди к черту со своими приказами, Баглер. В следующий раз, когда задашься вопросом, почему ты всегда один, посмотри в зеркало.

Она не кричала и, произнеся это как-то утробно, очень искренне, захлопнула дверь и пошла прочь. А Стиг Баглер еще долго не трогался с места, сидя в темноте и досадуя на то, что она не накричала на него как следует.

* * *

Теодора не ходила в церковь уже очень много лет и теперь, сидя одна в пустом зале, пыталась подсчитать точный срок. Выходило двадцать один год. Эта мысль даже заставила ее криво улыбнуться. Единственная дочка пастыря, хорошая девочка, которая заблудилась, совсем как отбившаяся от стада овечка. Интересно, отец до сих пор думает, что она одержима дьяволом? Если бы он увидел ее сейчас здесь, в церковном зале, несомненно пал бы на колени и возблагодарил Бога за то, что его дочь наконец очистилась. А что бы сделала мать, будь жива? Теодора нахмурилась. Наверно, все равно бы принялась причитать и отчитывать.

В том, что отец был жив, она не сомневалась. Теодора регулярно наводила о нем справки и следила за тем, в каких условиях его содержат. Как выдающегося проповедника и пастыря, его поместили в самую современную комнату, определили к нему лучшую сиделку из всех, что имелись в «Этне»[11]. Теодора не видела его с того самого дня, как уехала и больше никогда не возвращалась. Она жалела только об одном – что у нее не хватило духу сделать это раньше.

Теодора сидела и смотрела, как раскуривается ладан, и ее мысли тянулись по всему залу подобно его дымчатым лентам, то завиваясь, то исчезая совсем. Наблюдала, как витражи окрашивают свет и кружащуюся пыль в золото и бирюзу и как этот свет рисует несуществующие узоры на темном полу и стульях, безнадежно тянется к босым ступням прячущейся в алькове за алтарем святой Марии в призрачной надежде коснуться их, но у него ничего не выходит, и белые ступни словно тонут в темной заводи. В этот час орган наверху прятался в полутени, и лишь кончики труб отбрасывали вниз медные блики, похожие на потускневшие от времени монеты. В такой тишине казалось, что можно услышать собственные мысли. Но Теодора распознала бы их и в шумной толпе, и стоя посреди жестокой бури, сносящей все без пощады. Она столько лет не входила в церковь, что обзавелась какими-то нелепыми предрассудками, не имеющими ничего общего с логикой и разумом и не позволяющими переступать порог святыни. Но вот она здесь, сидит и снова смотрит на алтарь, не обратившись в пепел и не пав жертвой божественной кары. Просто сидит, смотрит, как тянутся к старинному органу белые руки Святой Марии, и гадает, чьи глаза выглядят более пустыми.